Пилоты грустят до старта
Шрифт:
— Ну что, капитан, заклинило? — сказал Кудинцев, повторяя вслед за Орловым: — «У Зварыгина все наоборот…» Что это значит?
Майор Митрофанов не одобрял неожиданную выходку Орлова. Ради чего они приехали сюда?.. Ему было непонятно, почему он так неожиданно отозвался о своем комэске… Там, в полку, на щит поднимает, а здесь… Но, видя, как ухватился за его слова Кудинцев, махнул рукой:
— Давай, заваривай кашу…
В словах Митрофанова Кудинцев уловил раздражение, но сделал вид, что не заметил этого.
— Конечно, конечно, тяни песню до конца.
Орлов
— Что, пороха не хватает? — сквозь улыбку сказал Кудинцев.
— Хватит пороха! — задиристо ответил Орлов. — Не лыком шиты.
— Наедине! Наедине, может, и хватит!
Орлов не сразу понял смысла упрямо и резко брошенных командиром слов. Обернулся к нему, а тот встал и пошел. Митрофанова кто-то позвал. И тогда Орлов спросил Кудинцева:
— Ну и что из этого — наедине или не наедине?
— Как что? Получается жалоба. Оружие слабых! — сказал Кудинцев и, пытаясь смягчить обнаженную свою прямоту, продолжил: — Ты не обижайся, капитан, не обижайся. Это касается не только тебя, а и меня, и других, потому что действительно иной раз так бывает: услышал человек — не то говорят, не так решают, душа противится, не согласна с этим, а он молчит, а то еще и одобрительно кивает. И получается: все понимает, все знает, а пойти в открытую — пороха не хватает. И что обидно — молчит порой даже тот, кто не задумываясь пойдет на таран. Ведь вот какая метаморфоза случается…
Орлов не искал случая воспользоваться добрыми отношениями со своим бывшим командиром звена, ныне командиром полка. Просто так сложилось, что он не мог умолчать сейчас. Но до него дошел и смысл командирского упрека: прямой и откровенный сам, майор Митрофанов требовал того же и от подчиненных. Он бы не бросил реплику, услышав такое от Орлова раньше. В звене, в эскадрилье, в полку. Теперь Орлов это понимал, но горячность с него еще не сошла.
— В чем я убежден, о том и говорю.
— Это правильно, но знаешь, как небо очищается от мрачных туч? — спросил Кудинцев и сам же ответил: — Грозой! До чего же после нее чист и свеж становится воздух, как легко дышится потом.
И тогда Орлов как-то сразу воспрянул духом:
— Антон Георгиевич, но ведь я тоже за свежий воздух! И блоковские стихи душой принимаю: «И вечный бой! Покой нам только снится…»
И будто бы не тогда, при встрече с Кудинцевым, а теперь, уже вернувшись в родной полк, Орлов произнес эти слова. Нет, Кудинцева он будет долго помнить. Кудинцев заставил его кое о чем подумать. И майор Митрофанов совсем не зря брал его с собой…
Перелет эскадрильи Зварыгина на дальний, незнакомый прежде аэродром был осуществлен в установленные сроки. Со стороны руководства полка и старших начальников особых замечаний не было. Но Орлов, как и комэск, не оставлял ни одного случая без внимания, делал все, чтобы у летчиков не появлялась самоуспокоенность. Пушкарева он предостерегал особо, к нему был даже придирчив.
— Пилотаж — твоя сильная сторона, но ты что-то начинаешь грешить. Заход на посадку размазал…
Пушкарев не чувствовал за собой вины и не придавал значения напускной командирской строгости. Он неуклюже подвигал плечами и даже улыбнулся.
— Чувство у меня такое, товарищ капитан, вроде как тесно лететь. Вот я и… — Пушкарев не договорил, заменил слова выразительным жестом — широко загреб рукой воздух.
Орлов знал эту его черту — способность обезоруживать друзей своим удивительным простодушием. Случалось, сам Зварыгин приготовится в него метать громы и молнии, а этот что-нибудь такое скажет, что надвигавшаяся на него гроза уйдет, как через громоотвод. Так и сейчас: уставился удивленными глазами на Орлова: «Ну что скажешь еще, командир?»
— Слышали? Пушкареву небо с овчинку стало, — безобидно сказал Орлов. Ему нравилось настроение летчика.
У Пушкарева просияло лицо, и он живо согласился с Орловым:
— Точно, командир, тесновато…
Орлов было махнул рукой, но тут в его душу закралось сомнение: может, Зварыгин переговорил и с Пушкаревым, пока он был в отъезде? Вот пилот и радуется предстоящему повышению. Но эту мысль Орлов тут же отбросил. Случись такое, Пушкарев давно бы ему доложил.
— Чего туман напускаешь?.. Что у тебя сегодня за настроение?
Пушкарев переступил с ноги на ногу, чуть согнулся, будто врос в землю, и робко сказал:
— Невеста ко мне едет, товарищ капитан. Вот телеграмма…
Орлов сдвинул брови, насупился и каким-то не своим, низким голосом переспросил: — Что?!
Костиков отчаянно хлопнул по коленям руками, все равно что собрался плясать цыганочку:
— Ура! Нашего полку прибыло! Командир, вот почему ему неба не хватает.
Широбоков, словно от горькой пилюли, скривил лицо и хрипловато перебил Костикова:
— Другу — хомут, на шею, а ты радуешься. До женитьбы ли ему сейчас?
Командир звена взял телеграмму и осуждающе посмотрел на Широбокова. Тот сразу стих. Орлов читал текст намеренно долго, явно выигрывая время и соображая, что сказать Пушкареву. Придавая лицу безразличное выражение, думал: какие сейчас могут быть невесты?! Невесты, жены… Они всю жизнь приезжали, одни сами, других привозили. Тут ничего нового. А Пушкареву летать надо! Или невдомек, что от этих полетов судьба зависит? Она такой может выкинуть фортель — век помнить будешь.
Орлов собрался все это высказать, но, возвращая телеграмму, поднял голову и не узнал летчика: мрачный, словно упала на него тень. Тут Орлов спохватился, почувствовал несправедливость со своей стороны к Пушкареву. Разве летчик таких ждал от него слов? Но что поделаешь, если они не уходили, эти первые, пришедшие к нему слова, потому что не уходила и их породившая причина. У Орлова одно было на уме: Пушкарев должен уже здесь показать майору Зварыгину, на что он способен. Все остальное проходило как бы мимо его внимания, даже такое событие, как приезд возлюбленной. Спохватившись и перебарывая себя, Орлов как-то сухо, дежурно сказал: