Пилигрим
Шрифт:
С отцом Афанасия, человеком чуть старше меня по возрасту, мы с двух сторон, успели ее подхватить.
Я — почувствовал себя последней скотиной, пробормотал: «Извините». И бросился прочь из дома.
Начал дергать за ручку входной двери, пытался выбить ее плечом…
Людям и так тяжело. Судя по всему, это их единственный сын, а я… Приперся со своими фетишами из прошлого.
Сзади голос.
«Стойте! Подождите…»
Подождал…
В итоге пятый день живу, как у Христа за пазухой.
Носятся здесь со мной, как с самым
Все подчиненно моему пребыванию в этом роскошном и богатом особняке. «Как вы думаете, что он больше любит из еды птицу или говядину? Не слишком ли ему в нашем доме жарко… Или наоборот холодно? Достаточно накрахмалить рубашки или еще проварить с ванилью для запаха?» Ну… И так далее.
Родителей в этом можно понять. Я был последний на этом свете, кто видел живым их сына. Держал его в руках, мало того, хоронил.
В первый же день моего пребывания у них, когда я пытался от стыда и смущения за свой бестактный поступок прорваться на волю сквозь бронированную закрытую на электрический замок дверь. Меня остановили. Успокоили… Когда же узнали, что я и есть, тот самый Хрущов, которому адресовано письмо. Долго ахали, охали, заламывали себе руки. Попытка еще раз прорваться к двери, чтобы покинуть этот дом, была решительно и жестко пресечена.
Никто не задавал проверочных вопросов, не уточнял, как выглядел их сын. Не проверили и мои бумаги. Их, кстати, у меня не было. Попади такое письмо в руки любого проходимца, все, заходи и бери из обстановки или из посуда что хочешь. Потом выноси все это из этого богатого дома и можешь заниматься реализацией.
Мне с дороги дали возможность умыться и отдохнуть. После предоставили массу самой разнообразной одежды. Подозреваю, что все это принадлежало Афанасию. Лохмотья с моего плеча в печь. Меня во все белоснежное. Массаж лица. Маникюр…
Хлопоты, шум, цунами… А ощущение такое, что хоть в одеколоне меня прополощи, а избавиться от исходящего запаха псины, все равно никогда не удастся. Я даже подальше прибрал ошейник Алиции и мешок с остатком денег.
К вечеру, все те кто входил в круг их семьи, собрались на ужин, что-то наподобие траурного, торжественного митинга. Стоит ли говорить, что центром внимания в этот вечер, был я сам… Старался по мере воспитания соответствовать этому. Хотя привычки, приобретённые за дровяными сараями в детстве босоногом и закрепленные на нелегальной работе в банде наркоторговцев и у Махмуда в чайхане, нет-нет, а иногда прорывались…
Дело к завершению трапезы. Напольные куранты показали полночь. Ну, что же — мне приятно гордиться собой… Спиртного навалом, а я трезв…
После торжественного ужина, где в общих чертах я рассказал самым близким друзьям и членам семьи историю о героической гибели их брата, сына и друга. Старший Варламов, пригласил меня в свой кабинет. Пообщаться один на один, при закрытых дверях. Прикрыв за своей спиной дверь, он предложил мне усесться в глубокое, старинное кресло, в котором я утонул сам сел напротив.
— Мне кажется, вы не все рассказали о гибели моего мальчика, — как-то просительно спросил он. — Вы жалели чувства моей супруги?
Что я мог ему ответить на это?
— Вы совершенно правы. Подробности страшны своей жестокостью и ужасом. Вашей жене, а его матери и так тяжело…
— Но мне то вы расскажете, как мужчина мужчине…
— Я бы предпочел этого не делать.
— Я настаиваю, — взяв со стола предсмертное письмо сына, он, как-то уж особенно внимательно стал вчитываться в строки, после чего печально произнес. — Здесь есть ключевые слова адресованные не вам…
— Воля ваша, — ответил я, глядя в текст, где он ногтем отчеркнул какое-то предложение.
О том, что это очередные шпионские штучки думать не хотелось, как и не было желания задавать лишние вопросы. Если отец погибшего парня захочет, он сам расскажет. Со своей стороны, если уж совсем невмоготу можно его к этому подтолкнуть. Коль скоро они его похоронили, кто-то же им об этом сообщил?
— В наших доверительных, если угодно, секретных разговорах с вашим сыном, — осторожно начал нащупывать почву я. — Мы говорили о многих странностях его жизни…
Старший Варламов закрыл лицо руками. Раздались глухие рыдание. Между всхлипами я смог разобрать обрывки: «Никогда себе не прощу… Боже… Ведь это я сам… На свое место привел, мне на пенсию, а он, как бы заменил меня… Собственными руками привел своего единственного мальчика в разведку… Мне мой друг обещал, что и на этот раз ничего страшного с ним случиться не может… Я столько лет верил их бреду… Бескорыстно помогал…» Он поднял на меня свое мокрое от слез лицо и спросил:
— Он вам, конечно же, рассказывал о том, что уже давно служит в разведке? Подразделение специальных активных операций…
Я неопределенно пожал плечами. По правде сказать, несмотря на портрет и мои искренние слезы сожаления к тому, что это некая странная разведка выполняла задание, возможно даже и не российского руководства, я готов не был. Но отец погибшего сослуживца, был слишком расстроен, чтобы обращать внимание на мое смущение.
Рассказал я ему о том, что это была за операция… О ее цели. Живописал, сколько невинного народа, включая малых деток, погибло во время проведения ее заключительной части…