Пещера
Шрифт:
– Он согласен, – сказал Джорж. – В девять часов тебя ждет у себя Минерал-Шакал.
Больше всего Полаку хотелось отправиться к генералу немедленно, уподобившись одному из его подданных, но журналиста высадили у «Холидей Инн».
Освежившись под душем, он вместе с Джоржем снова уселся на заднем сиденье посольской машины, которая везла их в президентский дворец. Бессмысленная поездка – дворец находился в трех шагах от гостиницы.
И хотя Минерал-Шакал был первым главой государства, с которым Полаку предстояло встретиться для личной беседы, ему было стыдно, что в горле у него пересохло. Даже Мейнсхейренланд, который уже дважды пожимал руку Минерал-Шакалу и по долгу службы должен быть привыкнуть к подобным
Казалось, что все – от часовых на посту и кончая секретаршей – получили приказ принимать голландцев на самом высоком уровне. С них не требовали документов, не обыскивали – все знали, кто они такие. Через пять минут после приезда они уже сидели на стульях в оснащенном кондиционером стеклянном саду, напоминающем теплицу, с журчащими фонтанами, жирными золотыми рыбками в искусственном ручейке, скульптурами богов и предшествующих правителей, а также бюстом самого Минерал-Шакала в его любимой позе: устремив взгляд в Великое Будущее своей страны. При входе были натянуты два штандарта: ратанакирианский красно-бело-зеленый и красно-белый с национальным символом – храмами Та-Пром. Мимо проскользнула ящерица, и в сад в простой серо-синей гимнастерке вошел человек с таким уверенным видом, что Полак заранее предвкушал, как напишет в статье, что секретарь или садовник, несмотря ни на что, довольно свободно передвигаются в королевском дворце. Однако маленькая фигура человечка, его сморщенная лысая голова и большие глаза так напоминали самого Минерала, что у Полака перехватило дыхание. Это и был Труженик Номер Один, Повелитель Ратанакири, властелин жизни и смерти – генерал Софал Энг Ньянг.
Они встали и, сложив руки на груди, поклонились так же, как накануне при прощании с матерью Ума Пена. Джорж сказал что-то по-ратанакски, упомянув имя Полака, и генерал пожал ему руку. У него была слабая, но решительная хватка. Затем он вынул из кармана пачку «Лаки Страйк», протянул ее гостям и закурил сам. Опустившись на стул, он пригласил всех сесть.
Полак не курил, но в такой момент не мог отказаться от предложенной сигареты. Его прошиб холодный пот.
Минерал-Шакал отмахнулся от помощи Мейнхейренланда – он говорил по-французски. Это тоже было знаком определенного расположения, иначе он мог бы захватить с собой переводчика. Уже одно то, что он согласился принять Полака, свидетельствовало о многом: Софал редко встречался с журналистами. По-французски он говорил красиво, размеренно, с четкой артикуляцией, как будто читал текст, отпечатанный у Полака на лбу. Между предложениями делал паузы – исключительно для того, чтобы дать понять окружающим: им лучше всего помолчать. Этот человечек излучал силу, похожую на ту, что исходила от Аксела ван де Графа. Софал был из тех, кто не боится причинять крупномасштабные страдания. В этой низости было что-то великое, и, к своему ужасу, Полак почувствовал восхищение перед этим величием. «Интересно, отважусь ли я сказать то, зачем пришел?» – подумал Полак. Сказать, что в Голландии уверены: Ум Пен невиновен.
Софал проделал долгий путь к власти. Пусть он не был выходцем из рыбьего месива, как Ум Пен, но все же бегал по ратанакским помойкам вместе с другими голопузыми детьми. В школе он проявлял большие способности, и король отправил его учиться во Францию. В Париже он изучал дорожное строительство, слушал Сартра и Жюльетт Греко, печатал стихи, смешивался с толпой в метро, и в какой-то момент на него снизошло озарение о возможном возвышении ратанакирийцев. Он помог королю выгнать французов, соперникам – убрать с трона короля, затем уничтожил и соперников. Он отказался от всего человеческого и истребил все, что мешало осуществлению его провидческой мечты.
Минерал-Шакал выразил надежду, что Полак благополучно долетел и хорошо проводит время в Ратанаке. Он попросил уважаемого секретаря посольства
«Убийца меня предупреждает», – подумал Полак.
Мейнсхейренланд кивнул.
Генерал рассчитывал, что Полак нарисует в своей статье картину современной прогрессивной Ратанакири. Он нахваливал красивую и трудолюбивую Голландию, которая, несмотря на значительную географическую удаленность, навсегда останется добрым другом Ратанакири. Два произошедших недавно несчастных случая – Полак знал, что Софал умудрится не называть имен Доорненбоса и Вахтера – ничего не изменят в их отношениях. Ратанакири продемонстрировала, что не боится наказывать иностранных преступников, угрожающих здоровью местной молодежи. Но и собственные подданные, покушающиеся на жизнь гостей, должны знать, что их ждет не менее суровая кара.
Интересно, осознавал ли Минерал-Шакал, что его власть – так же, как страх матери Ума Пена – мешала сказать ему то, что было у него на уме? В целях примирения со своим торговым партнером, Голландией, после казни Доорненбоса он превратил Эгона Вахтера – точно такого же контрабандиста – чуть ли не в национального героя Республики, принеся в жертву истинного, живого ратанакирийца. В стране достаточно ратанакирийцев. Стоит ли обращать внимание на то, что юноша невиновен? Софалу не приходило в голову, что в Голландии эта акция может быть принята в штыки на фоне того инцидента, который он хотел таким образом загладить.
Полиция, продолжал Минерал-Шакал, провела колоссальную работу по поиску преступника Ума Пена, который тут же признался в содеянном и был осужден на смерть. Сегодня ночью приговор приведут в исполнение.
– Вы, конечно, будете присутствовать на казни, – сказал Минерал-Шакал.
Полак словно услышал собственный приговор. Он заметил, как Джорж заерзал на стуле. И одновременно подумал: какая уникальная возможность.
Засим последовала одна из пауз Софала; Полак чувствовал, что должен что-то сказать.
– Я знал Эгона Вахтера, – произнес он.
В глазах Софала мелькнуло замешательство – возможно, он никогда и не слышал этого имени.
– Вы увидите, как будет наказан его убийца, – кивнул Софал. – Вы расскажете своим соотечественникам, как он умер.
– В Голландии ставят под сомнение виновность Ума Пена.
Ну вот, эти слова и вылетели – он как бы смотрел им вслед, оценивая их смысл. Краем глаза он заметил испуг на лице Джоржа.
– Голландия против смертной казни, – желая смягчить ситуацию, добавил он, тут же пожалев о своем малодушии. Теперь, когда он все испортил, он видел, какой красивой и ясной была произнесенная им фраза, на мгновение повисшая в воздухе.
Минерал-Шакал был явно разочарован. Он преподнес голландскому народу подарок, а Полак забраковал его, сказав, что он должен был найти другого убийцу, того, кто и вправду совершил преступление.
– Преступника Ума Пена защищает прекрасный адвокат, – сказал Софал, – а судья, вынесший приговор, учился в Сорбонне.
Полак не верил своим ушам. Сорбонна! Неужели Софал не понимает, что французский глава государства никогда не стал бы хвастать Сорбонной и что сейчас он де-факто признал иллюзорность своего провидения – он убивал всех подряд без разбора.
Полак кивнул. Конечно, Сорбонна. Тогда все в порядке.
Он мог быть доволен: он оправдал свой визит к Минерал-Шакалу, получив взамен великолепные цитаты. Возможно, в намерения Софала вовсе и не входило представить доказательства вины Ума Пена; возможно, он считал, что достигнет большего эффекта, если казнит невиновного, причем в рекордно короткие сроки, через две недели после убийства. Медленно вникая в смысл слов генерала и раздумывая, осмелится ли он когда-нибудь написать статью своей жизни, Полак делал заметки в блокноте. Он хотел написать «негодяй», но не рискнул. Вместо этого он вывел: «молодость», «дружба», «победа» – слова, которыми сыпал Софал как из рога изобилия.