Первый выстрел
Шрифт:
— На сцене артисты, — объясняла ему Тата, — они играют роль. Они изображают жизнь — радость, страдание, гнев, благородство, подлость. Они показывают хороших и плохих людей. Чтобы зрители презирали плохое, учились любить справедливое, возмущались. Вот Чацкий, например, даже не догадывался, как подло его невеста Софья обманывала его. И с кем? С подлизой Молчалиным!..
Юра сейчас же определил каждое действующее лицо по-своему. Молчалин — это шакал Табаки. А Фамусов — Шир-хан. А в пьесе
В антракте Тата спросила:
— Неужели это правда все то, что я слышала о тебе? Неужели ты мне изменил?
Юра искоса посмотрел на нее. Большие ресницы, как опахала, прикрывали глаза. Она была такая красивая, такая красивая и вся благоухала духами! Но… никак не узнаешь, когда она шутит, когда говорит правду. И совсем взрослая…
— Вы слишком старая! — не без огорчения объявил Юра.
Тата начала громко хохотать и при всех расцеловала Юру, чмокнула в обе щеки.
Лидия Николаевна несколько раз повторяла:
— Тише! Да перестань же! На нас смотрят! Восемнадцать лет, а не умеешь вести себя в театре!..
Смех Таты и ее поцелуи оскорбили Юру. Он покраснел и быстро пошел к выходу. Но тут же в душе возникло сожаление, что он не досмотрит пьесу до конца. «Интересно, чем все кончится?» Он никак не мог решить, что же делать? «Может, это тоже игра? А Тата вроде Софьи?» Поколебавшись, он все же решил остаться и вернулся к своим дамам.
— Проси прощения! — потребовала Тата.
— Я? Прощения?
— Да, ты меня смертельно оскорбил! Со мной случилась чуть ли не истерика.
— Я не хотел…
— Запомни, даме никогда не говорят о ее годах и никогда не спрашивают. Это неприлично. Целуй руку!
Он испытующе посмотрел Тате в глаза. Нет, они не издевались, а были добрые, чуть-чуть смеялись, ласково. И Юра поверил. Он нагнулся и поцеловал руку Таты. Это было приятно, только противно пахло духами.
Потух свет. Медленно открылся занавес. Пьеса продолжалась.
2
— «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Карету мне! Карету!» — громко продекламировал Юра, встав из-за стола в позу.
Это уже было в доме у Бродских, куда после спектакля привезли Юру ужинать. Лидия Николаевна позвонила в пансион, предупредила воспитателя, что Сагайдак останется у них на воскресенье.
— А еще что помнишь? — спросила она.
Юра довольно точно прочитал монолог Чацкого.
— Если бы Гога не дурил и так запоминал уроки! — сказала она, вздыхая.
Гога доставлял ей немало огорчений. И Юра был вдвойне горд.
В награду ему налили бокал
— Голодающая бурса! — объявила, смеясь, Тата.
Юра покраснел и сказал, что сыт, спасибо… Хотя он с удовольствием бы съел еще один кусок аппетитной телятины с маринованными сливами и еще куропатки.
Потом Тата проводила его в комнату Джона, бойскаута, учившегося в английском училище под Москвой. Того самого Джона, с которым он стрелял в парке старика Бродского из монтекристо и убил ястреба.
Здесь уже было постелено.
— Юрочка, пусть я старая, но неужели у тебя не осталось ни капли рыцарской верности ко мне? Ведь ты клялся в любви и верности! Ты ненавидишь меня? Я знаю! — сказала Тата таким же тоном, как Чацкий в театре.
— Что вы! — воскликнул Юра. — Вы самая красивая!
— Будешь ли ты моим рыцарем, будешь ли ты служить мне?
В голове у Юры шумело. Если бы Тата приказала ему избить Гогу или жандарма со станции Эрастовка, десять таких жандармов, он бросился бы, как лев, потому что он смел и бесстрашен. И он смело ответил:
— Буду!
— Так не говорят. Стань передо мной на одно колено, скажи: «Вы моя прекрасная дама, я предан вам до гроба». Тогда я посвящу тебя в свои рыцари. Только подожди минутку, я принесу шпагу д’Артаньяна! — торжественно проговорила она.
— А кто такой д’Артаньян?
— Как, ты не читал Дюма?
Тата вышла и скоро вернулась, неся в руке настоящую шпагу — это была рапира для учебного фехтования — и толстую книгу.
— Я посвящаю тебя, — сказала Тата, — касаясь концом рапиры плеча Юры и в другой руке держа раскрытую книгу. — Отныне ты мой рыцарь. А в этой книге ты узнаешь, как должен поступать человек, владеющий шпагой. Я дарю ее тебе!
— Мне?! — чересчур громко воскликнул Юра, разглядывая настоящее холодное оружие. Плохо, конечно, что на конце шпаги тупая кнопка, но ее можно спилить, заточить острие как надо.
Юра встал с колен и засунул шпагу за гимназический ремень с бляхой.
Лидия Николаевна, стоявшая в дверях и наблюдавшая всю эту сцену, сердито сказала:
— Сейчас же перестань дурачить его, Тата! Тоже нашла себе живую игрушку! — И тут она заговорила по-французски.
Тата, обернувшись к Юре, сказала:
— Нас хотят разлучить навеки. Крепись! — и ушла, послав ему с порога воздушный поцелуй.
— Не забудь потушить свет! — донесся голос Лидии Николаевны.