Первые грозы
Шрифт:
— Добре, сынку, — подтвердил ещё раз кондуктор.
Митя весь пылал румянцем, словно хвалили не Никиту, а его самого. Он никогда не сомневался в том, что Шалаев с ними.
Ах, какой замечательный человек Никита!
Моряк хотя и произвел впечатление открытого, чистосердечного малого, однако в душе не доверялся людям и только поэтому на вопрос Шалаева, как его зовут, назвался вымышленным именем.
Меньше всего он верил сестре. По свойству своего характера и воспитания матрос считал, что бабе никогда нельзя поручать
— Вот, товарищи, Фёдор Иваныч сообщил мне, шо по дороге к Туапсе поезда уже не раз подвергались нападению. В лесах скрываются зелёные. Нам необходимо завязать с ними сношения...
Матрос излагал свои соображения, рубя ребром ладони себя по коленке. Все сидели присмирев, слушая его с напряжённым вниманием.
Глава четырнадцатая
Сырые облака, пригретые утренним солнцем, обеспокоенно ворошились в ущельях. Мохнатое озеро тумана затопляло широкую болотистую лощину, охваченную со всех сторон крутыми вершинами. Высокие сумрачные ели, в тёмных бурках ветвей, непроходимой толпой спускались с гор. В тумане плавал серый каменный вокзальчик с мокрой крышей и небольшой палубой перрона.
Из дверей вокзальчика вышел стрелочник, развалисто прошагал к колоколу и задергал верёвочкой; колокол пролаял звонким голосом, отмечая прибытие пассажирского поезда. Вынырнувший из тоннеля паровоз распорол тишину охриплым ревом. Машинист, с обветренным лицом и расстёгнутым воротом куртки, приятельски поклонился дежурному по станции. Дежурный подбежал и вручил машинисту путёвку.
— Холодно? — спросил он, задирая кверху подбородок.
— Морозит, — оскалил снежные зубы машинист и вытер паклей руки, — туманы одолевают. Как у вас тут?
— Пока спокойно. Ждём...
— Ну, ну, в добрый час!
Стрелочник отбил отправление.
Из предпоследнего вагона высаживались три человека: невысокий полноватый мужчина на костылях, молодая женщина, повязанная синей косынкой, и светловолосый подросток, нагруженный кожаным сундучком с металлическими застёжками. Сундучок, по-видимому, был нелёгкий — подросток тащил его с заметным усилием. В сенях вагона стоял провожавший их кондуктор с лукавыми хохлацкими усами.
— Доброй судьбы вам!
— Счастливо...
— Жду к обратному поезду.
— Постараемся вернуться.
Поезд тронулся, и кондуктор замахал фуражкой. Увидев на перроне стрелочника, он приставил ко рту ладонь и, перекрикивая лязг колес, гаркнул:
— Анастас, покажи хлопцам дорогу!.. Це свои.
— Ого-го, — обрадовался стрелочник. — Фёдору Иванычу!
— Дорогу покажи-и!..
— Покажу!.. Каштаны как?
— На обратной прихвачу-у! — уже издалека отозвался Фёдор Иваныч.
Последний вагон нырнул в туман, и только красный огонек фонарика долго качался, напоминая речной буек.
Стрелочник поздоровался с гостями и проводил их
— Подводу тут можно нанять? — спросил человек на костылях, присаживаясь на подставленный сундучок.
Стрелочник посмотрел на свои сапоги с таким выражением, словно удивился, почему они так облеплены грязью.
— Подводу?.. Нн-ет, подводу достать трудно! Не ездят. Опасно.
— Скажи, пожалуйста,— притворно поразился тот, что был на костылях. — Опасно?
— Пошаливают...
— Д-да... — Сдерживая обрадованную улыбку, безногий переложил костыли в одну руку и свободной нахмуренно почесал в затылке. — И далеко?
— Где там далеко! — простодушно подтянул голенище стрелочник.— Нынче тут, завтра там... Того и гляди, из-за камня пулю в затылок пустят. Таманцы.
— Ишь ты!.. Ну, а охрана?
— Охрана есть! Горе одно. Уже четыре поезда ограбили...
— Однако смелые ребята.
— Головорезы, што и говорить!.. Атаманом, говорят, у них какой-то Забей-Ворота...
Подросток просиял и хотел было что-то сказать, но безногий перебил его:
— Хм, да... Забей-Ворота? Фамилия чудная... Придётся, видно, пешком шагать.
Стрелочник сочувственно глянул на костыли.
— Вам далеко?
— А нам до первой станицы. Где люди.— Безногий весело похлопал по сундучку. — Мы, брат, музыканты: поем, играем — скуку разгоняем...
Стрелочник недоверчиво покосился на сундучок, словно думал — шутят с ним или не шутят?
— Ну и чудаки? Какое теперь веселье?
— Э, братец, сейчас само и веселиться, про войну забыть. Показывай-ка дорогу!
Стрелочник проводил их до переезда и попрощался.
— По этой дороге и топайте!.. Перевалите через гору, тут и станица. За вторым перевалом — горский аул. Я все-таки не советовал бы...
Он постоял на переезде, сплюнул и, недоумённо пожав плечами, вразвалочку зашагал к вокзальчику.
Из сумеречных ущелий выползали облака и, клубясь, поднимались над лесом. Влажный туман путался в траве. Невидное солнце подожгло вершины нежным вишнёвым румянцем. Скалистая малоезженая дорога задыхалась под сугробами тёмного, отсырелого валежника, из леса несло гнилым квасом. Когда миновали опушку, безногий, прерывисто дыша, остановился и обождал отставшего с поклажей подростка.
— Устал, Митька?.. Терпи, казак!
— Пустяки,— улыбнулся натужливо Митя.
— Неосторожен ты, брат: чуть было и не ляпнул, чего не следует...
Митя виновато отвернулся, и плечи у него обидчиво вздрогнули.
Сестра заступилась за него.
— Зря ты накинулся, Никита. Не сказал же?
— Ладно, ладно,— смилостивился гармонист, — на всякий случай, как предупреждение... Гармонь поставь, чего ты её держишь в руках.
Митя стоял, не опуская сундука, будто и не слышал ничего.
— Упрямый, — поплевал на ладони Никита и, опершись па костыли, поднял ногу на выступ дороги.