Первые грозы
Шрифт:
— С детства... А вообще правильно — Гаврила.
Все почему-то рассмеялись, и громче всех сам гитарист. Поля избегала смотреть на Митю, но один раз он поймал её взгляд и обрадовался оттого, что увидел в нём нестерпимое любопытство к себе.
— Гаврюша, не ломайтесь,— попросила она.
— Оце так, — подтвердил отец,— раз Гаврила, то и Гаврюша. Гаврик ещё можно. А то До-дя, як собачка...
— Спою, так и быть,— улыбнулся гитарист хорошей, простодушной улыбкой.
Сашка сидел молча, насупившись, изредка он протягивал руку к
— Спою, — промолвил угрястый и прижался к гитаре: на его плече сгорбился наскоро прихваченный погон.
Как грустно, туманно кругом, Тосклив безотраден мой путь, А прошлое кажется сном...Одна струна особенно дребезжала, певец, не останавливаясь, подкрутил её и закончил:
Томит наболевшую гру-удь...Фёдор Иваныч шумно вздохнул, и Митя понял, что он вздохнул притворно.
— Разве це солдаты? — заметил после пения Фёдор Иваныч и передразнил: — Грудь болит, голова болит, нога — то же самое... Эх вы!
— Фёдор Иваныч, пожалуйста, не мешайте, — запетушился вдруг Сашка. — Солдата испытывают на войне, а не на вечеринках.
— Та какой с тебе вояка?.. Вас набрали сухари доедать.
— Папа!
— Я давно знаю, шо я папа, а дальше шо?
— Иди, пожалуйста, спать. Тебе на дежурство рано уходить.
— Высплюсь. Хочу на современных поинтересуваться.
Сашка, не бросая окурка, прикурил от него новую папиросу. Все молчали и внимательно следили, как он затягивается.
— Большевики-то в трубу вылетели, — сказал он с вызывающим задором, — а мы ещё поможем.
— Хто це — вы?
— Добровольцы.
— Хм. Сказал бы я тебе... Пойду лучше лягать, а то ещё и подерёмся.
— А вы что, может, за красных? — раздувая ноздри, угрюмо спросил Сашка.
Кондуктор раскусил каштан.
— Я не за белых, не за красных. Но гонора не уважаю... За кого они бьются?.. Ну, вот ты, Шурка, скажи... За царя, может?
— Царь нам не нужен,— огрызнулся Сашка.
— За кого ж? Чи за тётку с Сенного базару?
— «Добровольческая» армия воюет за свободную Россию. И в этом нам помогают союзники — англичане и французы.
— Ах ты — освободитель якой разыскался! — покачал головой Фёдор Иваныч.— Вот набьют вам зад как следует, тогда узнаешь про свободу.
— Посмотрим — кто кому.
— Довольно про политику, — вмешалась молчавшая Анна Егоровна. — Молодые собрались погулять, а ты, старый хрыч, привязался как банный лист... Иди, иди спать! — Она шутливо потянула его за ус.
— Не обижайтесь, хлопцы, — сказал, прощаясь, Федор Иваныч,— я так, понарошку. Я токо за
— Иди, иди, хохол поганый!
Фёдор Иваныч поковырял в ухе пальцем, хотел что-то ответить, но махнул рукой и пошёл спать.
— Мухомор! — негромко съязвил Сашка.
Поля вспыхнула, но промолчала.
— Давайте чай пить! — вышла из неловкого положения Анна Егоровна.
Митя с удовольствием любовался раскрасневшимся Полиным лицом, Анна Егоровна звенела в кухне посудой. Не унывал один гитарист, он трогал на гитаре струны и вполголоса, для себя напевал солдатский романс.
«Хоть с угрями, а, наверно, хороший парень», — думал про него Митя. Ему нравилось, что доброволец не обижался.
— Давайте лучше во что-нибудь поиграем, — предложила Поля.
— С поцелуями! — поддержал её гитарист.
Анна Егоровна поставила первую чашку перед Митей, и всем стало ясно, что он является самым желанным гостем.
Сашка подсел к столу.
— Куришь? — спросил он, протягивая Мите портсигар.
— Пока нет, — неохотно ответил Митя.
— Ты небось ещё и не бреешься? — со скрытой насмешкой поддел Сашка.
Митя покраснел от досады и разочарованно потрогал пальцем над верхней губой, словно хотел узнать, не выпирают ли там волосики. Развязно, тоном победителя Сашка доконал:
— А мне вчера наш ротный парикмахер чуть родинку на щеке не сбрил...
Он повернул свою пухлую, молочно-розовую щеку к нему, и все увидели родинку, перечёркнутую полоской пореза.
Митя нахмуренно хлебал из блюдца чай, соображая, чем отплатить Сашке за хвастовство. Отсутствие усов доставляло ему неподдельное огорчение. Поставив блюдце, он сказал:
— Усы — пустяки! А вот под мышкой у тебя не растут волосы.
— Под мышкой не растут? — обиделся Сашка. — Нет, растут. Хочешь, докажу?
— Шура, — подняла брови Поля, — вы пьяны?
— Вы меня не поили...
— Значит, глупы.
Разговор сразу увял, к чаю никто не притрагивался. Сашка растерянно похлопал глазами и насильно рассмеялся, он отставил чашку на середину стола, где в прозрачной стеклянной вазе горой громоздились пшеничные коржики с маком. Митя не понимал, почему это они не пьют такой вкусный, замечательный чай. А коржики? Он съел их уже четыре штуки.
— Хочешь ещё? — спросила Поля, наливая ему вторую чашку. — Я за тобой поухаживаю.
— Не очень, — шмыгнул носом Митя, — ещё одну, пожалуй, выпью.
— Ты не стесняйся, — с подозрительным гостеприимством сказал Сашка, — пей! Бери коржики. Ты уже сколько навернул, кажется, семь штук? Хватай восьмой, не стесняйся...
Митя виновато дожевал откусанный кусок и, мучительно давясь, проглотил его через силу, словно это был камень. Поля порывисто привстала:
Шура, если вы не умеете себя вести, я попрошу вас оставить эту комнату.
— Пойдем, Додька! — выкрикнул Сашка. — Не видишь, гостей в шею провожают.