Первенцы
Шрифт:
Пальцы разжались. «Только не шуметь», – твердила себе Итка, леденея и теряя ориентиры в пространстве. Тело стало таким тяжелым, что она упала прямо в лужу крови и почуяла соленый привкус на языке. «Я не хочу умирать!» – рвалось изнутри, жгло агонией разум человека и зверя. Ноги и руки свело жуткой судорогой, невыносимо захотелось пить – и вдруг, оборвав все мысли и чувства, своей каменной, зловонной тяжестью на нее навалилась смерть.
Трещины в белых стенах зияли ранами, кровоточили безжизненной пустотой. Итка с трудом пошевелилась и прижалась грудью к земле, надеясь услышать собственное сердцебиение. «Сестра всех сестер, Мать всех матерей, – взывала она к последней своей заступнице, – помоги мне, дай сил сделать это опять».
И сердце забилось – бубном на деревенских танцах, маленьким мотыльком в окно. Могильный холод
И снова, и снова, и снова.
Вороную, навьюченную дорожным скарбом, она вывела спокойно, не подчиняя свободный дух разуму – кобыла не проявила ни капли интереса к пяти остывающим трупам сородичей. Старые ворота глубоко вздохнули, открываясь нехотя, с трудом, но Итке было уже все равно: пусть и услышат, какая разница. Напевая вдовью колыбельную, она взобралась в седло и, не задерживаясь ни на миг, тронула лошадь пятками.
Преодолев мост, она отмахнулась от назойливых мыслей о том, что могла что-нибудь забыть, но тревога никуда не исчезла. Древние стены будто тянули к ней оплетающие их ветви и листья, не желая от себя отпускать. Чей-то взгляд едва ли не дергал за волосы на затылке. Итка резко выдохнула и развернула лошадь. В воротах, держа высоко над головой факел, стоял Немтырь.
Она узнала его, несмотря на жуткую маску на лице – не ту ли, в которой когда-то их встретил покойный Анви? Кобыла в нетерпении ударила копытом. Итка согласилась: «В самом деле, пора это заканчивать». Она закрыла глаза и представила, как все вокруг растворяется в темной ледяной воде, и остаются одни лишь дикие инстинкты. Дыхание оборвалось, подчинившись иным законам, чувства притупились, чтобы обостриться снова. Она ощутила изменение вкуса воды, услышала, как кто-то топчет землю на берегу. «Это моя вороная, – осознала Итка, – тяжелая со всем этим грузом». Открыв глаза, она до боли сжала в руках поводья, и в это мгновение усатая рыбина всем своим весом влетела в опору моста.
Камень дрогнул и затрещал, потрясенный силой удара. Ров взбаламутился, запрыгал волнами, и тут – опять толчок, еще свирепее, еще отчаяннее. Итка боролась, чтобы не потерять контроль, не отпускала от себя эту холодную мощь. Мост посыпался, разрушаемый спустя сотни лет исправной службы, и не мог больше сдержать ее натиска. Она хлестнула хвостом по другой опоре, отплыла в сторону, почуяла новые, чуждые запахи. И как в тот день, когда ханза вернулась домой с трофеями, выпрыгнула из воды, обрушившись на оставшиеся от моста обломки и увлекая их за собой в ров.
Придя в себя, Итка взглянула на ворота. Немтырь медленно снял деревянную маску. Она готовилась к самым неожиданным действиям, но он только сделал один шаг назад – и широко улыбнулся беззубым ртом. Усатая рыбина еще раз подплыла к поверхности, показав блестящую спину, и ушла на дно. «Прощай», – с горечью подумала Итка, отвернулась и пустила вороную галопом.
За пределами замка ночная тьма окутала ее черным саваном, но она намеренно не зажгла фонарь. Придержав вороную, вдохнула запахи, прислушалась к тихим звукам. С каждым ударом сердца трески и шорохи становились громче, ближе, ярче, говорили с ней на своем языке. «Сейчас я – охотница», – повторяла про себя Итка, отвечая на зов земли. Вдруг – «У-у! У-у-у!» – донесся грозный голос из лесной чащи. «Подойдет», – решила она, и вскоре в длинный рукав кафтана вцепилась когтями безухая сова. Голодная птица высматривала, чем бы поживиться, пока Итка ее глазами искала свою дорогу. Выехав к узкому тракту, на развилке свернула на север, и болотница удовлетворенно ухнула: где-то неподалеку было ее гнездо.
К рассвету сова улетела, оказав ей большую услугу и заодно набив до отвала брюхо. На восток от тракта уходила проторенная тропа, ведущая к большой деревне, очертания домов которой угадывались в утреннем тумане. С запада над дорогой нависал поредевший лес; его голоса были немного тише, чем в окрестностях старого замка. Увидев на стволе одной из сосен странную отметину, Итка подвела лошадь ближе и присмотрелась внимательнее: зарубка крест-накрест, довольно старая. Она распрямилась и окинула широким взглядом нестройные ряды деревьев: через одно они были отмечены такими же знаками. Итка проехала немного дальше по тракту, и засечки следовали за ней. «Их могли оставить лесорубы, – попыталась рассуждать она, – или не лесорубы».
– Здравствуй, красавица, – добродушно поприветствовал батрак. – Едешь домой погостить?
– Я… да, – подхватила Итка. – Я живу… далеко. А что это за…
– Вот и я за дочкой в город еду, – не дослушав, с гордостью протянул он. – Умница она у меня, студентка. Ганной зовут. Знаешь, может, такую?
– Кажется, слыхала, – солгала она и подумала: «Несчастный. Как же он расстроится, когда узнает, что девочек не берут в академии». – А что это за отметки, дяденька?
– На деревцах-то? Да Горyшка баловался, – отмахнулся он и прищурился, ожидая какой-то реакции. Итка растерялась, и мужчина усмехнулся: – Совсем ты, видать, издалека. Все здесь Горушку знают.
Потом они обменялись вкусностями из дорожных сумок, как было, оказывается, принято в этих краях, и Карел – так звали возницу – рассказал ей историю Горуна Жильмы. Сын деревенского мельника, он, как все горячие головы, мечтал однажды покинуть дом и отправиться изучать мир. Отличная возможность представилась ему, когда началась война с дикарями-хаггедцами, обещавшая, ко всему прочему, немало легкой наживы. Горушу было не удержать: мать рыдает и кровь кипит, а господин-то набирает войско. Выпорхнув на свободу, он – в прямом и переносном смысле – немедленно расшиб лоб о тяготы походных будней. О военном периоде его бурной жизни Карелу известно было немного, но поговаривали, будто в настоящей армии Жильма не задержался. «А что столько лет можно делать на вражьей земле – это ты понимай как знаешь», – многозначительно поглядел рассказчик.
Но вот однажды, еще до заключения мира, блудный мельничий сын Горушка вернулся домой. Триумфально, с ног до головы в серебре да злате. Израненный, постаревший, страшный. И совершенно, вдребезги безумный. Рыдающая от счастья мать вскоре опять плакала от горя, а Горуна Жильму стали видеть то тут, то там, в корчмах да на задворках, но не далее пары дней пешком от родимой мельницы – здесь Карел указал в сторону деревни. Со временем люди заметили, что в теплое время года Горушка почти здоровый человек; весной и летом мать даже спокойно принимала его в доме. К холодам ему плохело совсем. Бедняга становился сам не свой и убеждал всех, что война не кончилась, что звери-хаггедцы у порога, что нужно взять оружие и спрятаться. И Жильма спрятался – в этом самом лесу, в старой охотничьей хижине, обустроив ее, как крепость. Засечки на деревьях значили, что здесь его «безопасная» территория, куда смели заходить только самые опытные охотники: надеясь обезвредить врагов, безумный Горуша расставлял по всей чаще ловушки.
– Он, говорят, даже стрельнуть может с перепугу, – угрожающе потряс пальцем Карел, – или камушком в тебя бросить. Рано он что-то в этот год ушел, – вдруг вздохнул батрак, – даже девки еще вкруг костра не сплясали. Так я вот о чем: захочется тебе в кусты – выбери те, что от меченых деревьев подальше.
Поболтав чуть-чуть о разной ерунде и с искренним сожалением распрощавшись, Итка выждала, пока телега Карела растворится вдалеке, и направила вороную в лес.
Засечки быстро исчезли из поля зрения – видно, Горуше наскучило их оставлять. Но о том, что она приближается к его жилищу, Итка знала совершенно точно: тут и там развешенные на голых ветвях кости и тряпки должны были, вероятно, нагнать жути на врагов. «Земля разделяет со мной мой страх», – вспомнила она слова Танаис и спешилась, перехватив поводья. Она была осторожна, и каждый шаг свой выверяла дважды, не полагаясь только лишь на себя: лес всегда был на ее стороне, не подвел он и в этот раз. Проведя вороную мимо больших силков, Итка взяла в руку горсть земли и интуитивно повторила жест хаггедки: голова, сердце, чрево. Потом утрамбовала комок и, широко размахнувшись, бросила прямо перед собой. Натянутый костяной дротик распрямился, целя в тело крупного животного – или незадачливого путешественника. Стоя на безопасном от него расстоянии, они с кобылой одновременно фыркнули: чересчур заметно.