Первая исповедница

Гудкайнд Терри

В итоге он отступил от двери и впустил меня. Я снова сказала, что мне необходимо ослепнуть. Предвидя то, что он мог ответить, прежде чем у него появился шанс, я заверила, что мне необходимо действительно ослепнуть, а не просто завязать глаза, чтобы увидеть скрытое. Объяснила, что ищу ответов на настоящие проблемы и не могу использовать притворство. Мерритт сказал, что если я хочу быть полностью слепой, все, что нужно это лишь выколоть глаза. Я помню, как он наматывал круги по комнате, жестикулируя руками и говорил, что будет видеть кошмары всю жизнь, если сделает такую ужасную вещь. Сказал, что с моей стороны жестоко просить кого-то сделать такое. Он становился все более и более сердитым, расхаживая по комнате. Наконец, он снова

попросил меня уйти и сказал, что если я решусь выколоть глаза из-за такой сумасшедшей причине, окажу ему огромную услугу, если буду уверена, что он никогда не узнает об этом.

Пока он держал меня за руку и вел к двери, я сказала, что если он заботится о тех жестоко убитых людях и всех, которых, я боялась, так же убьют, он должен выслушать меня. Настаивала, что он не понимает, о чем я говорю и прошу. Он, наконец, успокоился и отпустил мою руку. Мерритт прислонился к столу, покрытому мечами, аккуратно сложенными на красной вельветовой ткани. Он взял один особенно потрясающий меч с возвышения в центре, крепко схватил проволочный эфес обеими руками и ткнул острием меча в пол. Затем взглянул на меня и сказал, что слушает. Это было предупреждение, что это мой последний шанс.

Я сказала ему, что на самом деле искала не слепоту, а зрение. Когда он нахмурился, я продолжила и заявила, что, конечно, могу ослепить себя, но не смогу дать необходимое зрение, поэтому будет бесполезно совершать такое. Что более любопытно, он немного склонился ко мне и спросил подробности. Я объяснила ему, что быть слепым в этом мире только половина — легкая половина. Сказала, что на самом деле я нуждаюсь в волшебнике, у которого есть достаточно воображения и способности для создания нового вида зрения. Я сказала, что мне нужно быть наделенной особой способностью, способностью видеть то, что никто больше не сможет.

Магда вскинула бровь.

— Полагаю, так как он был творцом, вы полностью завладели его вниманием.

— Так и есть, — подтвердила Исидора. — Он начал осознавать, что я не так сильно прошу его ослепить, как забрать зрение, чтобы заменить его новым, лучшим видом. Таким, о котором никто раньше и подумать не мог. Я рассказала ему догадки, что мое зрение уже забрали враги. Они ослепили меня в плане духов, чтобы я не могла сражаться. Я говорила о получении зрения, с помощью которого буду сражаться. Сказала Мерритту, что нуждаюсь в нем, он должен создать во мне способность поиска духов в этом мире.

Глава 36

Магда наблюдала, как Исидора молча потирала большим пальцем колено, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить. Магда не могла представить, что значит быть такой женщиной, в полном одиночестве, преследуемой собственной работой и духами, которые исчезли из подземного царства. Несмотря на то, какой слабой и хрупкой она выглядела, это была женщина с огромной решимостью.

— Я помню последний день с обычным зрением, — наконец произнесла Исидора.

Видя признак мужества этой женщины, когда её подбородок на секунду задрожал, Магда положила успокаивающую руку Исидоре на спину, но ничего не сказала.

Исидора говорила мягко, продолжая историю.

— После предоставления ему всех нужных подробностей, всей информации, которую я знала, как говорящая с духами, и о которой он, скорее всего, не помышлял, я позволила Мерритту начать работу. Я заверила его, что все теперь в его руках и попросила его прийти ко мне, когда он будет готов. Он работал неделями. Я не навещала его. Позволила создавать то, что он хотел, так, как считал нужным. Мерритт ненавидел думать, что ему придется забрать мои глаза, действительно ненавидел, но понимал, что я не просила его ослеплять меня. А просила дать нечто существенно большее, чем то зрение, с которым родилась. Просила зрение, которое мог дать только волшебник-творец.

Магда смотрела на колеблющееся пламя, медленно сгораемые свечи, пытаясь представить себе

подобное, представить, как бы она чувствовала себя, если бы должна была подвергнуться изменению Творцом. Она знала от Бараха, что когда волшебник изменяет людей, то после уже нет никакого способа вернуть все назад. Такие изменения не могут быть обращены вспять.

— Однажды посыльный принес записку. Она была от Мерритта, он заявлял, что готов и прибудет в ближайшее время. Спрашивал, готова ли я. — Исидора сделала глубокий вздох, а затем выдохнула. — Помню, как застучало сердце, когда он постучал в мою дверь в тот день. Сердце колотилось, едва не ударяясь о ребра, и каждый стук отдавался в ушах. Мне пришлось остановиться на мгновение, держась за спинку стула, чтобы справиться с дыханием, прежде чем я пошла к двери. Я долго готовилась к тому дню. Готовилась ко всему, что могло потребоваться, бесчисленное множество раз. Ожидание было подобно агонии, но я знала, что торопить его — последнее, что надо делать. Он был нужен мне, чтобы все получилось.

Я помню отчаяние на пути к двери, попытки в последний раз оглядеть все вокруг, запомнить, как выглядят вещи. Пыталась запомнить форму гончарной миски на столе, простую форму кресла, зерно на деревянном столе. У меня была небольшая комната, но я расставила мебель так, чтобы после того, как уже не смогу видеть, иметь возможность свободно двигаться и без проблем находить нужные вещи. Я пыталась предусмотреть все аспекты жизни слепой, пыталась так расположить вещи, чтобы они всегда были под рукой, переместить те, о которые могла запнуться, пыталась подготовить все, о чем только могла подумать.

Несмотря на все приготовления, я была в ужасе. У меня было несколько платков, сложенных в линию на небольшой циновке, на которой я спала. Я выбрала их, потому что все они были разного цвета. По некоторым причинам цвет имел для меня большое значение, был дороже, чем все остальное. Мне отчаянно хотелось помнить цвет. Я завязала узлы на конце каждого платка. Разное количество узлов для разных цветов. Один узел означал, что это красный платок, два узла — коричневый, три — зеленый и так далее. Я действительно не знаю, почему думала о важности этих действий, зная, что они не имели никакого смысла, ведь цвета я все равно больше не смогу видеть, но помню панику, охватившую меня оттого, что я могла забыть, какой цвет как выглядел, какие цвета похожи, как выглядит солнечный свет, на что похожа улыбка ребёнка. Думаю, эти платки с узлами на концах были моей связью с остальными вещами. Они были талисманом, помогающим помнить, как выглядит цвет… и многое другое.

Магда чувствовала, как слезы бегут по щекам и стекают с подбородка. Она пыталась представить глаза на месте впалых глазниц, с которыми осталась Исидора. Говорящая с духами должна была быть красивой женщиной, с большими красивыми глазами, отражающими прекрасную душу.

— Я перебирала эти платки на пути к двери. Держала их мертвой хваткой, как если бы хотела, чтобы цвет отпечатался на моих ладонях. — Исидора наклонила голову, как бы вспоминая эту сцену. — Когда я открыла дверь, была удивлена, что у Мерритта красные глаза. По сей день это, а не платок с одним узлом, мое воспоминание о красном цвете. Он произнес тихим голосом, что выяснил, как сделать то, чего я хотела. Поинтересовался, уверена ли я, хочу ли до сих пор предпринять это. В ответ, я взяла его руку, поцеловала и на мгновение поднесла к своей щеке, благодаря его за муки. Он кивнул, не говоря ничего. Я была рада за души умерших, которые надеялась отыскать. Мерритт был несчастен. С собой он принес рулоны бумаги. Развернул их на столе, и я увидела, что на каждом листе есть своеобразный рисунок. Он расстелил их, располагая различные листы там, где они должны были быть, так что вместе они стали частью огромного рисунка. Когда они все были на местах, я увидела, что он нарисовал нечто, похожее на сложный лабиринт со странными числами в различных местах.