Перстень Рыболова

Сеничева Анна Валентиновна

…Расин стоял перед гончарной палаткой на Гаванском спуске, где рядами расставлены были горшки, крынки и плошки, а сам краем глаза наблюдал за нищим, который тряс на углу своей кружкой для подаяний.

«Если он и сейчас поплетется за мной, значит – не показалось, – думал князь. – Упитанный какой нищеброд, у меня бы живо работать отправился…»

Он отошел от палатки, спустился в погребок, где торговали вялеными фруктами и орехами – старый погребок, знакомый еще с детства. Там, на его памяти, был второй ход, весьма

удобный для побегов от воспитателей.

Ход и вправду остался, им Расин и вышел на другую сторону улицы. Там прислонился к стене, не сводя глаз с подозрительного нищего.

Тот терпеливо стоял на малолюдной улочке, не обращая внимания на прохожих, звенел медью в кружке, а когда князь, как ему показалось, уж слишком задержался, приблизился к погребку и глянул в оконце. Расин усмехнулся.

Бросив воробьям горсть орехов, он осмотрелся, взобрался по карнизу на плоскую крышу сарайчика; оттуда спрыгнул на задний двор, вспугнув кур. Через низкую калитку вышел на Глухую рыбную улицу, откуда с Гаванского спуска прямым путем поворотов пять, да и был таков.

Слежку Расин распознал сразу, но решил, что к нему прицепилось обычное гаванское жулье, приметившее нового человека, да еще одетого на чужеземный манер. На Лорана и не подумал.

Задумавшись, Расин несколько раз сворачивал в тупички, которых по улице было много – на то она и звалась Глухой рыбной – наконец, вышел к Приморскому рынку, и на маленькой площади против Моряцкой часовни снова увидел своего попрошайку. Тот о чем-то трещал с разносчиком мелкого товара. Это, надо думать, второй. Князь оглядел обоих и пошел своей дорогой.

На рыночных рядах разносчик нагнал князя, и дальше толкался от него шагах в двух, что даже в сутолоке было заметно. Расин разозлился. За полчаса он облазил лавок двадцать, да все в таких местах, что с лотком еле протиснуться можно было, раза два прошелся разносчику по ногам – великодушно простите, сударь! – в обжорном ряду пролил на него горячий бульон, потом незаметно дернул завязки лотка, отчего тот пополз вниз, а весь мелочный товар раскатился по мостовой.

За последними телегами рынка открылся переулок с ободранными домишками и деревцами на крышах, где на веревках сушилось латаное белье. В конце переулка блеснула ослепительно синяя полоса моря.

Расин остановился, прищурившись от серебряной ряби. Свежий ветер ударил в лицо, над головой что-то качнулось и ржаво заскрипело. Князь поднял глаза. «Мокий-брадобрей, – красовалось на жестяной вывеске. – Пиявки». Расин перечитал надпись, украдкой глянул через плечо на разносчика, который снова маячил за спиной, и спустился в лавку.

После солнечного дня лавка показалась подземельем. Свет в пиявочное царство проникал из двух оконцев под самым потолком. В сумраке стоял тот запах, про который говорят, что он глаза ест: пахло то ли нашатырем, то ли кошками. В углу висело кривое

зеркало, вдоль стен прибиты были покосившиеся полки, завешенные линялой тканью.

Правду сказать, желающие побриться, освежиться и отворить кровь в лавку толпой не стояли. Был там один Мокий.

Брадобрей стоял спиной к дверям, упершись коленом в стул, и точил огромные ножницы. Расин, глянув на его бычью шею, рыжие волосы и фартук, прошитый красными нитками, понял, что перед ним «рыдварь»: так насмешливо, подражая их говору, называли жители столицы выходцев из гористых поселков, особенно тех, что шли в лекари и брадобреи.

Князь вытащил монету и постучал ею по столу.

– Денек добрый.

– И тебе того, коли не шутишь, – пробасил в ответ Мокий, даже не обернувшись.

– Дело у меня, – князь, убедившись в своей догадке, перешел на говорок, перенятый еще в детстве у Селезня, которого он любил передразнивать.

Мокий глянул через плечо на безбородого Расина, оценил, что много тут не заработаешь, и собрался было вернуться к ножницам, но тут приметил хорошую одежду князя.

– Волосы подровнять? – спросил он.

– Подровнять, да не свои, – ответил Расин. – Брату бы моему бороду сбрить.

– А где брат-то?

– У дверей стоит.

– Так чего нейдет? Или безногий?

– Боится, вот и нейдет. Ему десяти лет отроду деревенский цирюльник полщеки отхватил, с тех пор сам только бороду и стрижет. Знаю их, говорит, лодырей проклятых, лишь бы деньги задарма брать, – Мокий недовольно свел брови, – а назавтра смотрины, хоть бы чуть его облагородить. Как есть пугало. – Расин подошел к брадобрею и доверительно склонился к его уху: – Только ты сразу хватай, прямо как зайдет, а то ведь опять убежит.

– Не извольте беспокоиться, – пообещал Мокий. – Тащите сюда братца.

Расин выскочил из лавки.

Соглядатай стоял на углу, торгуясь со старушкой, продававшей каленые орехи.

– Почтенный! – воскликнул Расин. – Да, вы! Уделите минутку!

Разносчик прищурился и отошел от торговки.

– Вы местный? – спросил князь. – Лафиец?

– Чего надо вашей милости?

– Да сущую мелочь! Присмотрел в лавке кое-что, а как называется – забыл! – Расин в досаде хлопнул себя ладонью по лбу. – Напрочь вылетело! Случится же такое! – он бросил на лоток мелкую монетку.

– Беде грех не помочь, – осклабился разносчик и последовал за князем.

Расин, ступив во владения брадобрея, схватил помощника за шиворот и крикнул Мокию:

– Господин брадобрей! Пожалуйте!

Мокий сцапал добычу и притянул к себе.

– Да, бороденка-то поганенькая, сразу видно, сам стрижет. Ну, ничего, сейчас подправим! – он крепко ухватил «брата» за бороду, как вдруг та отлетела от подбородка и осталась у него в руке. Разносчик, не удержавшись, свалился на пол. Посыпались банки.