Перстень Рыболова
Шрифт:
– Куда я попал?
– На острова Храмовой гряды, – ответил Лум.
– Значит, Первый рыболов не оставил меня, – продолжал старик. – А я уж думал – вы его посланник по мою душу…
– Нет, таким званием он меня не сподобил, – произнес Лум. – У вас рука сломана.
– Понял, как же… Уж в костях-то я толк знаю, особенно в своих.
– Вставайте, – старик здоровой рукой оперся о плечо Лума и тяжело поднялся. Был он легкий, будто весь высохший.
– Как вас угораздило?
– Вот уж точно – угораздило! – кивнул старик, ковыляя. – Мне, в мои годы, да по морям ходить! Так ведь дело такое было, что никак не отказать…
– В
– Эх, что там буря! Бог бы миловал… Пираты. Шли, поди, за нами от самой гавани, нечистое племя, – странник сокрушенно покачал головой. – Еле уцелел. И ведь суденышко было не торговое, брать нечего. Да что мне деньги-то! Письмо украли, – теперь он разговаривал сам с собой. – А как мне без письма быть? Кто на слово поверит? Я ведь даже имя свое подтвердить не могу.
– Отчего не поверить? – с расстановкой спросил Лум. – На Храмовой гряде всегда все на доверии только и стояло… – он говорил медленно, прислушиваясь к тревожным мыслям, которые вдруг полезли в голову. Защемило сердце, захолонуло сознанием ошибки, непредвиденной и непоправимой. – Так кто вы такой?
Старик приостановился отдышаться. Седые волосы начали подсыхать и прозрачной кисеей свисали по обе стороны худого, изможденного лица, но глаза смотрели все так же светло и чисто.
– Нений мое имя, – просто ответил он. – Людской молвой Любомудр.
VII.
Не счесть в Светломорье морских путей. Один Рыболов знает, сколько их.
Потайными пробираются корабли королей и их посланников. Идут закрытыми проливами, огибают одним им ведомые острова, бросают якоря в укромных гаванях.
Рыболовные фелюги пасутся торными прибрежными тропами.
Размытыми, пространными дорогами – от святыни к святыне – идут суда пилигримов.
Хищные пиратские корабли рыщут по Светломорью как хотят.
А больше всего дорог проложено купцами. Синие шелковые нити опутали карты Светломорья, а на них нанизаны, как жемчужины, большие и малые торговые города.
У берегов Лафийского архипелага все пути сходятся. Так что морская карта Лафии похожа на скорлупку грецкого ореха: так густо пролегли здесь переплетения линий. И так же густо переплелись судьбы людские.
– Эй, Сгарди, лови!
Арвельд поймал брошенное яблоко.
– Кислые, ну да ничего, после такой бури в самый раз, – заметил Флойбек. – Думал, даже меня наизнанку вывернет, до сих пор дурно. А ты ничего, молодец.
– Гессен-то как?
– А что ему сделается? Он только на вид хилый. Спит, десятый сон видит. А мне вот не спалось, – мореход положил голову на сложенные руки и уставился на утреннее море. Над розовой гладью плыл прозрачный туман. В небе таял бледный серпик месяца. – Буря-то наверняка по Храмовой гряде прошлась. Островок наш цел, как думаешь?
Оба замолчали.
Корабль шел на юго-восток. Прошло четыре дня, как осталось позади Пристанище на краю морей и началось само Светломорье. Все это время они были наверху, беседовали, убивали часы. Арвельд приглядывался то к Нению, то к кораблю, и все раздумывал, куда и зачем они направляются. Очевидно, обучение их подошло к концу, но что будет дальше – никто не говорил.
За эти дни Сгарди заметно похудел и осунулся: он плохо спал. Странные сны, подобные тому, какой он видел на Храмовой гряде, приходили каждую ночь. Сгарди видел их ясно, пугающе отчетливо, а, проснувшись,
Исчезло состояние безмятежности, обычное в монастыре. Потом начали появляться в голове какие-то мысли, чужие, что ли… Бывало, думаешь о чем-то своем, как вдруг вольется в этот поток посторонний голос, произнесет несколько слов, понятных, но будто не связанных друг с другом, и смолкнет. Жизнь на Храмовой гряде начала забываться, точно подергивалась туманцем, который постепенно сгущался. И вот уже годы обучения, старые наставники виделись как в дымке, отрывками. Чтобы удержать их в памяти, Сгарди взял за правило каждый вечер вспоминать какой-нибудь день из прошлой жизни в самых мелочах. Но и это давалось все трудней. Зато невесть откуда начали приходить картины с чужих берегов, как если бы Арвельд смотрел чужими глазами. Мало-помалу картины складывались, соединялись одна с другой, точно кусочки смальты, и Сгарди стал понимать, что творится в Светломорье…
Всю работу на «Востоке» делали человека три-четыре, смуглых до черноты, тощих, гибких и безмолвных. Даже между собой объяснялись они знаками, будто немые.
– Флойбек, глянь-ка!
Мореход встрепенулся.
– Чего?
– Вон там, видишь? Да левее, не туда смотришь!
Из воды торчала колонна с обломанными краями, а на ней сидел каменный коршун с серебряным клювом. В опаловых глазах мерцал восход, драгоценные белые зрачки смотрели хищно и жутко.
Вскоре оказалось, что коршун – диковина не единственная. Слева от него вздымался тонкий золоченый шпиль. Его игла прошла так близко от борта, что Арвельд поежился. И тут же взгляд уперся в торчащую из волн руку. Пальцы складывались в неизвестный знак, а на безымянном пальце мерцал перстень с лиловым камнем. Сгарди из чистого любопытства попытался повторить знак, но, странное дело – он казался простым, а пальцам не хватало гибкости. Флойбек шлепнул его по руке.
– Не надо, – сказал он. – Не знаешь, что это показывает, чего повторять-то?
Среди команды «Востока» диковинки не прошли незамеченными. Темнокожие молчуны заметались по палубе, стали перекрикиваться гортанными голосами, очень похожими на орлиный клекот, на сильно искаженном восточном наречии.
– А вон назад посмотри, – сказал Флойбек.
Сгарди обернулся. По правому борту мерцала верхушка фиала из розового камня, оплетенная серебряным вьюном. На вершине ветви сплетались в тонкую фигурку, тянувшую длинные руки к солнцу. Фигурка походила на женщину, но имела три ноги. У Арвельда помутилось в глазах. Что-то такое он уже видел… Когда-то давно, в прошлой жизни. Так же поднимались из моря шпили и башни, выступали из тумана чужие мысли и воспоминания…
– Арвельд, очнись! – Флойбек тряхнул его за плечо. – Заснул?
– Я… Нет… почудилось. – Сгарди с силой тер лоб.
– Почудилось…Края здесь такие – оттого и чудится, – Флойбек догрызал яблоко. Он ничему особенно не удивлялся, потому что вырос в этих краях. – Это лафийское мелководье. До берега близко. Архипелаг когда-то был единым островом, потом раскололся весь. Сначала Южно-Лафийская гряда отстала, затем, говорят, и Храмовая. Много городов под воду ушло, над ними мы сейчас и идем, – Флойбек вгляделся в таявший утренний туман. – Когда-то это был входом в город!