Перстень Рыболова
Шрифт:
– Так-то лучше!
Вместе с даром речи к лоцману вернулась и сообразительность.
– Вас куда понесло? – воскликнул он, озираясь. – Так мы снова на площадь выберемся! Вон в ту сторону, эй!
– А там что? – обернувшись к мореходу, спросил Арвельд.
– Старые верфи, – ответил тот. Они бежали, переходя на шаг. Мирча поминутно хватался за живот: видно, бить Асфеллот умел. – Сущие трущобы, даже я их толком не знаю…
– Вот, а я что говорю! – обрадовался Наутек. – Туда нам и надо!
Перед ними мелькали запутанные крученые
Наконец Мирча припал к стене, держась за ребра и дыша, как выброшенная на берег рыба.
– Все, не могу больше, – просипел он. – Да и пришли, кажется…
Флойбек прислушался.
– Будто бы оторвались… Никого не слышу.
– Да кто сюда доберется? – Наутек осел на землю. – Ох, ты боже мой… Будто желудок в спину вбил, проклятый Асфеллот…
– Вроде вода где-то журчит, – заметил Арвельд.
– А гляньте-ка за угол, – ответил Мирча, – там фонтанчик…
Сгарди зашел за угол, идя на звук, и уткнулся в заросли колючего кустарника. Арвельд раздвинул шипастые ветки и заметил нишу в стене – из тени смотрела пожелтевшая каменная маска старика с гривой волос и отбитым носом. Изо рта каменной головы в замшелую чашу вялой струйкой бежала вода.
Приковылял Мирча, зачерпнул воды и ополоснул лицо.
– Ф-фу… – с облегчением прошептал он. – Гляди-ка, опять жив остался… – лоцман поднял глаза и уже осмысленным взглядом посмотрел на них. – Кого мне благодарить за это?
– Первого Рыболова, – ответил Сгарди, присев перед ним. – И его вот, – он кивнул на Флойбека, – за то, что вовремя на площади оказались. Тут болит? – Арвельд тронул ребра. Мирча скривился. – А здесь? – его рука поползла по солнечному сплетению. – Вот так сильнее?
Наутек помедлил с ответом.
– Нет, там хуже было.
– А если я отпущу руку?
– Тогда… тогда вроде не чувствую.
– Повезло, – Сгарди поднялся. – Ребра не сломаны, и внутренности целы. Недели через две пройдет.
– Не иначе, как передо мной ученик лекаря, – предположил Мирча. – Угадал?
Арвельд усмехнулся.
– Не совсем…
Флойбек тем временем обошел дом. Под стенами разрослась крапива, из нее выглядывала то богатая лепнина, то резной карниз. В окнах острыми кольями торчали осколки витражей. Что за диво… Кому это пришло в голову возвести в таком месте особняк?
Дом был выстроен на совесть, даже теперь смотрел крепко и основательно, вот только вид имел какой-то окаянный, выморочный, какой имеют дома «с дурной историей», чьи хозяева нехорошо кончили свой век.
– Любопытные здесь трущобы, – заметил мореход, описав круг и вернувшись к нише с фонтаном.
– Дом хитрый, – согласился лоцман. – Но он на Старых верфях один такой. Хозяин лет пять как помер, и теперь тут живет Мирча Наутек. А потому пожалуйте в гости!
Наутек отряхнулся и прошел влево, где заросли крапивы казались вовсе непролазными. Он продрался, ругая на чем свет стоит «злой сорняк», нащупал в глубине жгучего леса медное кольцо и потянул на себя.
– Ну будет, будет голосить, – пробормотал Мирча. Он обернулся, поманив друзей в сырую темень. – Милости прошу!
X.
Лоцман был обычный вольнолюбивый бедняк, каких много в Лафии.
Горя он хлебнул на своем веку достаточно, но мало кто мог припомнить, чтобы Мирча Наутек унывал или жаловался на судьбу. Жизнь не возносила его, зато швырять наземь любила. А он, как любой чудак, упавший в яму, вставал, удивлялся, как это его угораздило, на ровном-то месте, и, как ни в чем не бывало, продолжал путь. Во всех делах Мирче безнадежно, до обидного глупо не везло. Торговал ли он на рынке чужим товаром, держал ли свою лавку, водил корабли через лафийское мелководье, или занимался еще каким ремеслом – везде будто злая и умелая рука настраивала каверзы одна хуже другой: горели лавчонки, лошади сметали прилавки и копытами давили товар, про корабли и говорить нечего. После историй на мелководье Мирча и обзавелся знаменитым прозвищем, иначе его уже не звали.
В последнее время Наутек начал было снова подниматься, но и тут вмешался непутевый его жребий: он умудрился перейти дорогу тем, кому в Лафии простой народ старался вовсе на глаза не попадаться…
– Кто это был? – спросил Флойбек. – Там, в каменном дворе?
Мирча помедлил с ответом.
– Лоран Ласси, – неохотно сказал он наконец. – Возглавляет гаванскую стражу… Асфеллот, как вы поняли.
– Чем ты ему не угодил?
– Я вырос в Лафии и знаю ее, как свои пять пальцев. Живу на этих улицах и много чего вижу и слышу такого, чего не следует видеть и слышать. Да и язык за зубами держать не умею.
…Внутри дом оказался не таким сырым и мрачным, каким виделся снаружи, хотя ветхость и разруха давно стали его хозяевами. Особняк разворовали, утащив все, что могло стоить хоть какие-то деньги. Полы прогнили, проросли травой, лестница обвалилась, по углам свалена была ломаная мебель и груды черепков. Сам Мирча обжил только одну комнатку, собрав в нее все, что не успели растащить или разломать незваные гости – два стула с гнутыми ножками, шкаф без ящиков и колченогий стол, заваленный холстами. Холсты были расписаны старыми лафийскими живописцами, а на обратной стороне Наутек рисовал свои карты.
– Хоромы, конечно, не бог весть какие, а все ж не под открытым небом ночевать, – Мирча возился, выкладывая снедь: затвердевший копченый сыр «с дымком», каравай ржаного хлеба и бутыль лимонной воды.
– Не страшно здесь одному? – Флойбек водил глазами по разломанным потолочным балкам.
Наутек с гулким звуком вытащил пробку.
– Нынче в Лафии везде страшно, – ответил он. – Время такое. Только соображать надо, кого бояться. Те, что в каменном дворе, будут пострашнее старых стен и разбитых окон, – он разлил воду по двум чашкам, себе налил в треснувшую миску.