Периферия

Татур Сергей Петрович

Мы с Катей шли в Карагачи. Я толкал перед собой коляску с крошечным тельцем ребенка, укутанным в белое по самую пуговку носа. Последняя городская улица осталась за спиной. Над нами сомкнулись тополя, дубы, клены. Золотые и бурые кроны казались утесами, о которые тяжело разбивались воздушные течения. Мы свернули с дороги. Под листьями угадывалась извилистая ложбинка тропы. Листья расступались с громким шорохом. Воздух был напитан пряным ароматом увядания. Природа отряхала с себя все лишнее перед долгим зимним сном.

Мы никуда не спешили, и было хорошо никуда не

спешить. Старые проблемы, еще вчера достигавшие космических высот, с некоторых пор не значили ничего. И легко стало плечам, освободившимся от застарелой ноши. Вскоре после развода Рая вышла замуж, и я только подивился прозорливости отца, уверенно предсказывавшего это. Теперь в полный рост встали новые проблемы, но у них была одна особенность — они не мучили, не изнуряли, не леденили душу. Иметь с ними дело было интересно. Они требовали одного — работы, работы и работы. Это были другие проблемы, не связанные с устройством личной жизни. И еще одно обстоятельство определяло наше доброе к ним отношение. И у меня, и у Кати на работе все было хорошо. Катя продолжала многое делать для газеты, хотя взяла годовой отпуск для ухода за ребенком.

Мы пересекли рощу. Повернули назад.

— О чем ты думаешь? — спросила Катя. — Вот сейчас, сию минуту?

— Мне интересно, повторит ли дочь тебя, меня, нас вместе. Или никого не повторит. Недавно я вычитал, что все это разлитое вокруг многообразие жизни — лишь камера хранения для генетического кода. Жизнь смертна, а генетический код преодолевает миллионы лет, все время совершенствуясь. Он почти вечен. Странно, что при такой постановке дела природа наградила разумом лишь человека.

— Вот что тебя сейчас занимает! Не убегай от меня мыслью. Ты часто устремляешься куда-то и не скоро возвращаешься. Мне становится одиноко.

— Мне с тобой никогда не одиноко.

— Тебе и с собой не одиноко.

— Теперь, когда жизнь вошла в берега, — да.

Мы остановились у озера, заметно обмелевшего. Я разделся и нырнул с мостика. Вода была вполне сносная. Я поплыл, сильными гребками посылая тело вперед, сквозь туго сжатую прохладу. Вода послушно расступалась, и было хорошо. А потом стало холодно, и я поплыл назад, еще быстрее работая руками. Холоднее не становилось. Я вышел на берег и запрыгал на одной ноге.

— Сумасшедший! — сказала Катя.

Легкость тела рождала парение. Дочь проснулась, и Катя покормила ее из бутылочки, а потом перепеленала. Коленки у девочки были розовые, а ступни белые и морщинистые.

— Люблю! — пропела Катя, сияя. Я улыбнулся. Она обнаружила в моей улыбке снисходительность, которая ей не понравилась.

— Никто меня столько не обижал, сколько ты! Ты мой самый большой обидчик. Нехороший ты.

— Прости, — сказал я. После холодной воды пришла необыкновенная свежесть. — Я больше не буду.

— Нет, будешь! — засмеялась она. — Если бы мне предложили прожить этот год сначала, я бы крепко задумалась, связывать ли свою судьбу с твоей.

— Не решилась бы?

— Вот возьму и не отвечу «да». Не знаю. Оглядываюсь назад и думаю: «Да своею ли жизнью я жила?» На меня столько всего навалилось.

Опять остаться одной? Ни за что. Я стиснула зубы и все пропустила сквозь себя. Думала, не бывает муки сильнее. Все перемололось, и мука годится и на хлеб, и на пироги. Я теперь мудрая-мудрая. Мне теперь много-много лет. Ты прибавил мне много лет, так что мне могут говорить, что для своих больших лет я хорошо выгляжу. Ты-то успокоился?

— Да. И ты знаешь это не хуже меня.

— Я теперь много чего знаю, я теперь ученая. Лучше всего я знаю, что никому тебя не отдам.

— Не отдавай, — согласился я.

Мы снова пошли узкой, петляющей, хрустящей тропинкой. Отовсюду лился свет, и падали листья. Хотелось зажмуриться, так много было света и сини.

— Хорошо, когда женщина любит, — сказала Катя. — И совсем хорошо, когда она еще и верит любимому человеку.

— Разве возможно первое без второго?

— Какое-то время — да.

— Мне — верь.

— Я верю. Люблю и верю. А ты в чем-то очень своем, очень личном отъединяешься от меня.

Я подумал, что она все видит. Еще подумал, что в моем восприятии мира у меня впереди бесконечность. А у нее? У нас?

— Больше не буду отъединяться, — сказал я.

— Кайтесь, грешники, большие и маленькие! И начинайте все сначала.

— Это высшее из заблуждений. Оказывается, с самого начала захочешь, да не начнешь. Где оно, начало? Кануло за дымкой лет.

Тень озабоченности коснулась Катиного лица.

— А если бы тебе пришлось через все это пройти снова? Ты ушел бы от Раи? — спросила она.

Затаенная боль, кажется, опять прорывалась наружу. Я промолчал. Я не мог ответить утвердительно. Я не знал. Скорее всего, нет. Через это можно пройти только один раз, не более.

— Что же ты молчишь?

— Не готов отвечать. Не знаю урока.

— Я могу плохо о тебе подумать. Могу подумать, что я у тебя плохая.

— Ты у меня лучше всех. Но я не кричу об этом на каждом углу.

— Здесь можно. И знаешь, что я еще могу подумать? Что ты очень много потерял.

Я опять промолчал. Она попала в точку. Она не могла взвешивать мои потери, она только знала, что они велики. Но я смирился с ними. Более того, я принял их как должное. И только после этого, только после исполненного по всем правилам обряда жертвоприношения, мне открылся простор неоглядный, такой же, как этот свет и эта синь. Катя, кажется, поняла мое состояние. Обиделась? Я посмотрел на нее. Теперь и она была отчужденно погружена во что-то свое. Обиделась.

Мы вошли в уголок, где росли ярко-желтые березы.

— Разведем-ка костерок! — предложил я. Насобирали хворосту, и заструилось легкое пламя. Потянуло дымком, теплом.

— Как здесь… — сказала Катя и осеклась, поняв никчемность слов среди этой броской и грустной красоты.

Мы сели на листья. Костер был небольшой, ласковый.

— Знаешь, что я здесь услыхал? Ты удивишься.

Катя повернулась ко мне. Лицо ее уже не было печальным.

— Периферия — это миф, если человек честно делает свое дело. По-моему, здорово, а? Это целая философия?