Периферия

Татур Сергей Петрович

— К должностям я равнодушен.

— Не верю! Я изучил людей. Знаете, что такое прозябание? Это когда застываешь, замораживаешься на каком-нибудь посту, как бы высок он ни был. Отсутствие продвижения наверх и есть прозябание.

— Любопытное разъяснение. Еще у меня к вам маленький вопрос. Вы знали, что Тен чист?

— Знал и диву давался. Нелепо! Несовременно!

— Давайте без ханжеских выкрутасов. Диву давался! Не было этого. А вот зависть, и тут вы глубоко правы, была. Вы все отлично знали, но намеками своими укрепляли во мне уверенность, что Тен

запятнан и моя обязанность — вывести его на чистую воду. Для чего вы это делали?

— Чтобы столкнуть вас и посмотреть, какие посыплются искры. Ужели непонятно? Сцену я предвкушал какую! А вы вдруг взяли и поладили. Спектакль сорвался. Уж слишком Тен выпячивался, и слишком ему везло. Вот я его и приземлял, но незаметно, не сам. Прилюдно же мы дружили.

— Не жаловал вас Иван Харламович?

— Не имел оснований быть ко мне душевно расположенным.

— Укрепляя мои подозрения, и вы приложили руку к тому, что стряслось с Теном.

— Мой наперсток дегтя — что он мог?

— А то он мог, что разуверял Тена в людях, заставлял в себе замыкаться. Из-за таких, как вы, он привык опираться только на себя.

— Умная параллель. А я скажу: «Ну и что?» Вам что-то показалось, мне что-то показалось. Но появились дополнительные факты и внесли ясность. Наши подозрения были слухами и домыслами, действительность развеяла их. Да, Тен чист. У вас же теперь угрызения совести. Почему я не знаю их? Чего не было, тем и не страдал. Но допускаю, что и они могут рождать сильные ощущения. Разогнаться, сделать — и себя же корить, себя же вразумлять и перевоспитывать! Научил бы меня кто-нибудь этому, я бы спасибо сказал. Считаете, поздно?

— Поезд оставил дымок! Но ведь и вы хотели, чтобы я здесь маху дал, удовольствие от этого получили.

— Признаюсь, получил. Свое я всегда получал полной мерой.

— Вижу. Все это мы сейчас грузить будем. Знаете, о чем я подумал? Как соотносится ваша зарплата с вашим благополучием. Ведь вы немало преуспели в стремлении иметь то, чего нет у других. По-моему, между высшим заработком и благополучием нельзя поставить знак равенства.

— Вопрос наглый, — сказал Отчимов и принялся сверлить меня острыми буравчиками глаз.

— Что вы, что вы! Отбросим ложную стеснительность, мы с вами не мальчики. Вы сами только что просили меня об этом. На какие средства все это куплено-принесено?

— Вы меня оскорбляете, Николай Петрович! — вдруг зашелся он, неудержимо багровея.

— А вы меня оскорбляете, Сидор Григорьевич, вот этим изобилием, которое ваша зарплата не объясняет.

— Я уже отпущен с миром, — сказал Отчимов. — Что-то не получается у нас нормального разговора. Ладненько, обойдусь и без вашей помощи. Не смею вас больше задерживать.

— Как знаете, Сидор Григорьевич. Могу и помочь, а там — скатертью дорожка. Разлука будет без печали, не сомневайтесь. Но вы вот изобразили вспыльчивость, а вопросец мой оставили без ответа. Брали?

Стальные буравчики ускорили свое вращение. Жалел сейчас Сидор Григорьевич, сильно переживал, что нет у него жала, приводящего приговор в исполнение.

— Брали? —

Я напрягся и подался к нему.

С минуту мы разглядывали друг друга. На его щеках и лбу проступили фиолетовые капилляры. Он морщился и старился на глазах.

— Брали, — ответил я за него. — Брали, и никто на вас не показал, одни вещи бессловесные показали. К партии зачем примазались?

— Чтобы жить лучше вас. А теперь, товарищ правдоискатель, подите вон.

— Поздно вы сошли со сцены! Вот о чем я сейчас сожалею. Мы почему-то необъяснимо мягки к таким пиявкам. Но мы это поправим. У вас все еще хорошая непотопляемость. Вы и уходите чистенько, пристойно — на заслуженный отдых. Пенсию будете получать, вместо того чтобы возвращать нахапанное. Сдается мне, что вы и работников аппарата травили не только по причине извращенного характера, а чтобы в случае чего прикинуться невинным страдальцем за критику. Сколько же еще вас таких, примазавшихся к партии?

— Эмоции, эмоции. Не пойму, какие они у вас, положительные или отрицательные. Да, я примерно такой. Ну, и что? Вы зато не такой. Вот и услаждайте этим свою незапятнанную душу. Или… тоже есть крапинки, а? И чего это вы завелись? В последний раз видимся. Улечу и никогда ни о ком из вас не вспомню. И вы облегчение испытаете, не сомневаюсь. Но этого вам мало. Вы напоследок спешите объявить мне все, что вы обо мне думаете. А зачем? Думайте себе на здоровье. А обидеть меня уже руки коротки, уже не ваш я. Не от таких, Николай Петрович, ускользал цел и невредим. Не зарывался, видел разницу между наличными и подарком. Вообще странно мне и непонятно, как все эти люди — Хмарин, Умаров и прочие, которые рот при мне раскрыть боялись, каждую мою прихоть сносили, — вдруг храбрости набрались? Вы их вдохновили, что ли?

— Вы, единственно вы, Сидор Григорьевич, их вдохновили. Сожалею, но я не был организатором вашего развенчания.

— Значит, Абдуллаев. Ему, как и вам, нравится быть чистым.

— Это похвала или брань?

— В повестке дня собрания стояло обсуждение моей работы. А вышло осуждение. Сколько я сам таких ловушек расставил! И всегда они захлопывались, всегда кто-то в них трепыхался, медленно хладея душой и телом. И вот я загремел. Давно ждал этой минуты. Сам и говорил себе, словно человек со стороны: «Доколе можно терпеть этого негодника Отчимова?» И вот это «доколе» — в прошлом. Что ж, теперь я поживу в свое удовольствие. Свет посмотрю.

— Вы и на это отложили?

— Отложил, — сказал он, не моргнув. — Я природу люблю.

— Сомневаюсь я сильно. Вот себя вы любите. А больше ничего и никого. Жена и дети ваши не исключение. В этом смысле вы однолюб.

— Да разве этого мало? — искренне удивился Отчимов. — По мне, вполне достаточно. Поэт в часы разлада с собой сказал: «Себе, любимому, чужой я человек». Лично я такого разлада никогда не испытывал. Полное единение души с поступками было и осталось. Поэтому я позволю себе перефразировать эту потрясающе откровенную строку: «Себе, любимому, родной я человек». Родной, голубчик Николай Петрович, родной!