Периферия
Шрифт:
— Опомнитесь, Борис Борисович! Что за вздор! Я не обязана это слушать.
Он позеленел, ссутулился, повернулся и пошел. Ворону тебе на плечо, подумала я. Чтобы каркала в самое ухо. Ничем не была вызвана эта ассоциация. Но мысль о вороне, громоздко и неуклюже сидящей на его плече, понравилась. Ворону я вполне отождествляла с этим человеком. Я чувствовала, я знала, что несправедлива, но позволяла себе эту маленькую несправедливость, вознаграждавшую за пережитое. Мелко, говорила я себе, но прощала себя: получай то, что заслужил, получай, и неси, и сгибайся
Несколько раз, увидев мое внимание, Раимов говорил на отвлеченные темы. Он мечтал, чтобы лаборатория больше влияла на технический уровень проектов, чтобы через ее посредство в проекты шло новое. Искать и находить лучшее повсюду и нести в свой дом. Такой вкратце была его мысль — я находила ее здравой. Но относительно путей осуществления этой идеи наши мнения разошлись. Я считала, что здесь нужны энтузиасты, и свое слово должно сказать вознаграждение. Он же был сторонник повышения должностных окладов, он не видел того огромного вреда, который несла уравниловка.
— Я получаю оклад, — приводил он свой довод, — что же, я меньше стараюсь? И Басов старается, и вы. А у кого сейчас руки в брюках, того и сдельщина не научит стараться.
Он видел в отношении к работе характер и мировоззрение человека и не усматривал здесь прямой связи с производственными отношениями, которые окостенели — по нашей же вине.
— Ну, возьмите вы подряд, быстро его раскрутите, способностей у вас хватит, — а другие? Им как прикажете быть? Вашей расторопности у них нет. Они еще меньше заработают, чем сейчас. Им ваш высокий заработок поперек горла станет, — терпеливо, словно в школе, разъяснял он.
— И хорошо! И замечательно! — загоралась я. — Пусть увидят свою несостоятельность. Пусть крепко задумаются над тем, как ее преодолеть.
— Не они крепко задумаются, а я. Они отвыкли думать.
— Тогда пусть идут туда, где не надо думать.
— А нам кого принять на их место?
— Может быть, никого. Сами справимся! За себя и за них справимся.
— Странно вы рассуждаете, Вера Степановна. Что-то, чувствую, в словах ваших есть, но как повернуть, чтобы они делом стали, откровенно говоря, не знаю. Руководство института тоже хочет, чтобы в проектах было больше нового, но ставку делает на проектные отделы.
— А вы подавайте идеи так, чтобы не противопоставлять лабораторию проектировщикам.
— Вы у нас без году неделя, но огляделись и запели — приятно слушать, — сказал он. — Ваш голос не для хора.
— Я… Что я? Разве это от меня идет? От жизни. Потому и идет, что жизнь этого требует.
Смутился Ульмас Рахманович. Словно должен, обязан был уже что-то сделать из того, о чем я говорила, но не сделал, повременил и теперь попал в щекотливое положение. Объясняться — перед кем? Инстанции не требовали объяснений. И коллектив молчал, одна я вякала. То, как мы работали, я назвала топтанием на месте, и он меня не опроверг, не возразил против очевидного. Если я подтолкну его еще и еще раз, он эти вопросы поднимет, а там и инерция будет преодолена. Главное, заложить первый камень. Лавры я заранее отдавала
Я все же очень себя люблю. Как я копаюсь в себе, как хочу, чтобы меня гладили по головке! Чтобы меня понимали! Хотя и к равнодушию, и к холоду, и к откровенному неприятию моей особы должна была бы привыкнуть. Как заставить себя, вернее, как научить себя меньше жить собою, больше делать для других? Как быть выше того неугасающего брожения в душе, от которого все недовольство собой и ближними? Или именно это и есть побудительная причина и тех поступков, которые мне нравятся?
Но теперь, кроме себя, я люблю Леонида. Я люблю его больше себя, он — в каждой моей мысли, в каждом моем завтрашнем дне. И хочу я одного. Не того, чтобы это никогда не кончалось, это само собой. Я хочу ребенка. Завидую каждой беременной женщине.
27
Шел опыт, и Басов вдруг накричал на меня. Мы опять варьировали гасителями. Он увидел, что я поставила пирсы не его конфигурации, и обрушил на меня поток злых, несправедливых слов. Я опешила. Почувствовала себя рыбой, которую вытащили из воды. Хочешь сделать вдох, а вдоха не получается, одни судорожные конвульсии. Я смотрела на него глазами, в которых застыли слезы. Лицо его пылало, и, будь в его руках власть, в гневе он был бы страшен. Он перебрал многие мои недостатки, а когда коснулся вечной темы человеческой неблагодарности, я сказала, не повышая голоса:
— Уйдите, пожалуйста.
Он осекся и замер с раскрытым ртом. Это была немая сцена. И в наступившей звонкой тишине я повторила:
— Идите отсюда и больше ко мне на модель не приходите. Без крика-шума вашего я все доделаю.
— Интригуешь! — закричал он, багровея.
— Да-да. Интригую. Поэтому идите и держитесь впредь от меня подальше. Может быть, на расстоянии до вас дойдет, что на подчиненных нельзя кричать.
Он стал выкрикивать мне давние свои обиды. Мелко все это было, мелко и больно.
— Извините, вы мешаете работать, — сказала я, повернулась к нему спиной и стала заменять гаситель другим, но не тем, который предложил он.
Обернулась, его уже не было. Так-то лучше, дражайший Борис Борисович! Без крика лучше. Вы слишком долго взвешивали, как вам быть, и упустили время. Зачем же кричать, когда все кончилось?
Перед концом рабочего дня он подошел и извинился. Начал оправдываться, но я его прервала:
— Я вас извиняю, но давайте без объяснений. Мне, например, все ясно, вам — тоже.
Он ушел, еще более побитый. Что со мной? Прежде в таких случаях я цепенела и не заступалась за себя. Теперь засучиваю рукава и возникаю. Последствия — пусть будут! Несправедливость легко перерождается в скверну, если не идти на нее с гневно поднятой рукой.
Жил во мне человек, думала-мечтала я о нем, ночи не спала. И кончилось все в одночасье. Ничто из посаженного не прижилось, ничто из построенного не устояло. А я не разочарована, не тщусь начать сначала. Все у меня есть, и ничего другого мне не надо.