Перенос

Грушковская Елена

— Ну, с днём рождения вас, Натэлла.

Она держит меня за руку. В её руке — не моя рука, другая, с другими пальцами, бледная, ногти длинные. Я вижу свои ноги — тоже длинные, а пальцы на них — не мои. Раньше у меня большой палец был длиннее всех остальных, а сейчас следующий за ним палец стал длиннее большого.

— Так, Натэлла, следите за фонариком.

Доктор Жданова водит выключенным фонариком вправо-влево, я слежу за ним глазами.

— Хорошо. Теперь давайте проверим вашу речь. Повторите за мной: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».

Я

двигаю губами, языком, я говорю, но слышу странный, чужой голос:

— Сла Шаша по шоссе…

— Так, сделайте вдох, — говорит доктор Жданова. — И несколько раз высуньте и спрячьте язык.

Я вдыхаю, высовываю язык.

— Пробуйте ещё раз. Медленно, проговаривая каждый звук.

Я говорю:

— Шла Саша по шоссе и сосала сушку.

— Хорошо, — улыбается доктор Жданова.

Странно, как будто я где-то уже слышала этот голос. Вот только где? Мне очень хочется пить. Рот сухой, язык шершавый. Мне дают выпить воды, я выпиваю всё и прошу:

— Ещё…

Мне дают выпить ещё несколько глотков, и доктор Жданова говорит:

— Пока хватит. Чуть позже попьёте ещё.

Мне дают капсулы. Пока они тают во рту, мне помогают сесть и спустить ноги на пол. Ассистент надевает мне белые носки и тапочки. Подкатывают кресло-каталку.

— Куда мне сейчас? — спрашиваю я.

— В палату, — отвечает доктор Жданова.

Мне помогают встать, поддерживая под руки. Выпрямившись во весь рост, я смотрю на доктора Жданову сверху вниз. Раньше у нас была не такая большая разница в росте.

В кресле-каталке меня везут в палату. Несмотря на слабость, на душе у меня светло и радостно, хочется смеяться и всех любить. Приятный хмель слегка ударяет в голову, я улыбаюсь доктору Ждановой, идущей рядом, и беру её за руку. Она сжимает мои пальцы и провожает меня так до самой палаты.

Это точно такой же прозрачный бокс, в котором мы видели того мужчину лет сорока. Мне помогают забраться на кровать, доктор Жданова прикрывает мне ноги одеялом. Она такая заботливая и внимательная, и мне хочется её обнять и заплакать от чувств. Я притягиваю её к себе, она смеётся и похлопывает меня по лопатке.

— Ну, ну…

Я лезу под шапочку. Моя голова больше не лысая, там целое море волос. Я стаскиваю шапочку, и мне на плечи падает золотая волна, укутав меня до пояса, кончики даже лежат на одеяле.

— У меня никогда не было столько волос! — смеюсь я, перебирая и разглядывая длинные золотые пряди.

— Если ваш муж в вас не влюбится заново, то он или слепой, или идиот, — говорит доктор Жданова.

Сердце вздрагивает и нежно сжимается.

— А можно позвать Эдика и детей? — спрашиваю я.

— Разумеется, — кивает доктор Жданова.

Они идут, я вижу их через прозрачную стену. Маша бежит впереди всех, но вдруг останавливается как вкопанная и смотрит ошарашенно. Я машу им рукой, смеюсь, маню их к себе, протягиваю к ним руки. На пару секунд Эдик и Ваня тоже останавливаются, у Эдика глаза потрясённые, а Ваня смотрит настороженно и серьёзно.

— Идите сюда! — зову я.

Ничего, я

привыкну к этому голосу, он даже приятнее моего. Чёрт, ну где же я его слышала? Ладно, сейчас это неважно, а может, показалось.

— Да идите сюда, что вы встали? — кричу я потрясённым детям и не менее потрясённому Эдику.

Они входят. Маша идёт нерешительно, Эдик слегка подталкивает её вперёд. Я раскрываю им объятия:

— Ну, привет. Идите ко мне.

Но они почему-то не спешат броситься в мои объятия. Я роняю руки на одеяло.

— Да что с вами? Неужели я такая страшная?

Эдик наконец подаёт голос. Он говорит:

— Да нет, ты не страшная, наоборот… Натка, это правда ты?

Я смеюсь:

— Ну, а кто же ещё? Если бы это была не я, откуда бы я вас знала? Мы с вами недавно виделись — правда, Машутка всё это время преспокойно дрыхла. Даже не соизволила открыть глазки и обнять маму. Машка, иди ко мне.

Я протягиваю к ней руки, но она не идёт ко мне, а утыкается лицом в брюки Эдика.

— Машенька, ты что? Это же я! Иди ко мне, не бойся.

Эдик подталкивает её ко мне:

— Иди к маме, пуговка. Смотри, какая она красивая. Она прямо как принцесса из сказки.

Маша шепчет:

— Это не мама…

Эдик присаживается на корточки и увещевает её:

— Пуговка, мы же говорили с тобой, что мама будет выглядеть немножко не так, как раньше. Маме уже сделали операцию, переселили её в новое тело. Вот она, живая и здоровая, больше с ней ничего не случится.

Я протягиваю руку Ване:

— Ванюша, ну хоть ты-то меня узнаёшь?

Он стоит пару секунд, потом подходит, вкладывает ладошку в мою руку и, не зная, что ещё сказать, говорит:

— Привет.

— Мы же с тобой сегодня уже виделись, — смеюсь я. — Ну, ладно, можно и ещё раз поздороваться.

Эдик поднимает Машу и усаживает ко мне на колени. Я притискиваю её к себе, целую, а она отворачивается.

— Машка, — шепчу я, щекоча носом её серёжку. — А помнишь, как мы с тобой выбирали тебе серёжки? Сколько ты их перебрала — не сосчитать! Ничего тебе не нравилось. Тётя продавец сказала, что она ещё такой привередливой покупательницы не встречала. А потом мы с тобой поехали прокалывать ушки. Как ты сначала боялась! А потом раз — и уже в серёжках… Помнишь?

Она кивает.

— Вот и я помню, — говорю я. — Маш, ну, посмотри на меня.

Она смотрит на меня исподлобья — ещё не верит, но уже не отворачивается. Я не могу удержаться, тискаю её, щекочу губами её шейку.

— Машутка, пуговка моя маленькая!

Она не вырывается, но она такая напряжённая, как будто ждёт, что я её укушу или ударю. Мне приходится её отпустить, и она тут же слезает с кровати.

— Придётся поговорить с тётей психологом, — вздыхает Эдик.

Арабелла Викторовна уже стоит за прозрачной стенкой и машет нам. Она сегодня вся в белом, на плечах у неё шёлковая белая шаль с длинной бахромой, заколотая сверкающей брошкой-бабочкой. Эдик отправляет детей с ней; Ваня, уходя, оборачивается, а Маша — нет.