Перенос
Шрифт:
Яна покрывает меня накидкой и дрожащей рукой берётся за ножницы. Хозяйка снова заглядывает.
— Кстати, а вы не хотели бы продать ваши волосы? Мы принимаем их по высокой цене.
— Отчего же, берите, если хотите, — соглашаюсь я.
Яна печально срезает с моей головы пряди и аккуратно складывает на полотенце, которое держит хозяйка. Хозяйка уносит мою шевелюру, а Яна уныло спрашивает:
— Как будем стричь?
— Виски и затылок коротко, косая чёлка до бровей, небольшая филировка. Мне ещё покрасить. Только
Яна стрижёт по-прежнему виртуозно, с фантастической скоростью. Потом спрашивает:
— В какой оттенок красим?
— Тёмно-русый.
Она приносит мне карту оттенков, и я выбираю цвет, наиболее близкий к моему прежнему оттенку. Двадцать минут — и я больше не блондинка.
— Сколько с меня? — спрашиваю я.
— Вы нам нисколько не должны, — говорит хозяйка. — Цена ваших волос покрыла стоимость стрижки с покраской и сушкой.
— Замечательно, — говорю я, вставая. — Спасибо, Яночка.
— Всегда пожалуйста, приходите ещё, — вздыхает она.
Я очень тороплюсь: уже без десяти два. Но как я ни спешу, я всё-таки опаздываю на десять минут и нахожу моих детей слоняющимися вдоль школьной ограды. Я выхожу из машины.
— Простите, милые, я опоздала. Дело в том, что в парикмахерской меня приняли за какую-то звезду рекламы, и произошла заминка. Если бы не это, я бы успела вовремя. Простите, что заставила вас ждать.
Они смотрят на меня. Я присаживаюсь на корточки перед Машей, провожу рукой по волосам.
— Маша, как тебе?
Она смотрит на меня и молчит, а потом идёт к машине и садится на своё обычное место. Я спрашиваю у Вани:
— Что, плохо?
Он пожимает плечами.
— Да нет… Нормально.
Чтобы он не опоздал на тренировку, опять надо спешить. Только бы не пробка!
Пробка. Я бью рукой по рулю:
— Чёрт!
Так, надо что-то делать. Сзади уже подъезжают, секунда — и нас зажмёт. За долю мгновения я принимаю решение сделать запрещённый манёвр и, пока нас не зажала подъезжающая сзади машина, я выворачиваю на тротуар, сигналя разбегающимся прохожим. Десять метров до ближайшего поворота по тротуару — и мы объезжаем пробку. Мы едем в объезд, другим маршрутом, и в итоге прибываем на место точно в 14.30.
— Сумасшедшая, — говорит Ваня. — Так же нельзя!
— Да, сынок, так делать нельзя, — киваю я. — Когда ты вырастешь, и у тебя будет своя машина, никогда так не делай, потому что это опасно и неправильно. Но мы успели. Беги скорее, а то опоздаешь.
Раньше я так не сделала бы. Я бы покорно стояла в пробке, и в итоге мы бы никуда не успели. Если бы мы попались в лапы инспектору, меня бы лишили прав за такое вождение, но каким-то чудом нас никто не задержал. Видно, кто-то свыше был на нашей стороне.
Мы едем домой, Маша молчит. Я спрашиваю:
— Машенька, тебе не нравится, как я подстриглась?
Она молчит. До самого дома она не произносит
И вот мы дома, я кормлю Машу обедом. Я ставлю перед ней голубцы, шарлотку, мусс. Она молча ест, а я сижу и смотрю на неё.
— Машенька, любимая, скажи мне хоть что-нибудь.
Она так ничего и не говорит. Я отвожу её к соседке, а сама еду в тир: я учусь стрелять из винтовки и пистолета.
Потом я еду за Ваней и захожу к соседке забрать Машу.
— Машенька, домой! — зову я.
Она выбегает в открытую дверь и прыгает в машину. Соседка, сочувственно глядя ей вслед, роняет:
— Бедный ребёнок… Так рано потерять мать.
Она думает, что я — мачеха Маши. Я не знаю, как мне убедить её в том, что я — Натэлла Горчакова и мама Маши, и я не берусь ей что-то объяснять. Я говорю:
— Спасибо, что побыли с ней.
Она вежливо улыбается:
— Ладно, чего там. Мне не трудно.
К 17.50 мне нужно на тренировку по айкидо, а Маша с Ваней остаются дома одни. Ваня уже сознательный мальчик, не по годам серьёзный, и я не боюсь оставлять с ним младшую сестру. В последнее время он её не задирает, не щиплет и не щёлкает, их отношения изменились. Ваня как будто повзрослел, и в его отношении к Маше появилась братская опека. Признаюсь, меня радует их сближение.
— Ребята, не шалить. Я буду дома через два часа. Если захотите есть — еда на кухне, возьмёте сами.
— С огнём не играть, в розетки ничего не совать, — заканчивает Ваня. — Я знаю.
— Умница, — говорю я.
Зачем мне айкидо? Во-первых, любая борьба укрепляет тело и дух, а во-вторых, она небесполезна и для того, чтобы постоять за себя и за близких. Может, это и не понадобится, и слава Богу, если не понадобится, но владение приёмами я считаю нелишним.
Я звоню домой из машины.
— Ваня, я уже возвращаюсь. Если вы нашалили, торопитесь наводить порядок.
— Мы не шалили, — отвечает мой сын. — Мы смотрим телевизор. И папа уже дома, ужинает.
— Прекрасно, — говорю я. — Я скоро буду.
Чудесный, жаркий летний вечер, полный расплавленного золота косых солнечных лучей. Я дышу полной грудью, я вижу небо и солнце, я ступаю по траве, и это прекрасно. Прощай, синдром Кларка — Райнера, ты в прошлом.
Они сидят втроём на диване и смотрят телевизор: отец посередине, дети по бокам. Я захожу.
— Привет, а вот и я.
Дети уже видели мою стрижку, а Эдик видит в первый раз. Он смотрит на меня в молчаливом потрясении, и у него такое лицо, что я не могу удержаться от смеха.
— Что ты на меня так уставился? Ну да, я подстриглась. Мне так удобнее.
На вечер у меня запланирована стирка, вещи уже приготовлены и лежат в корзине. Я кладу их в стиральную машину, сыплю порошок и смягчитель, лью кондиционер. Пока я вожусь с машиной, Эдик стоит в дверях ванной и смотрит на меня. Я не выдерживаю.