Переход

Шаповалов Александр Викторович

— Почему именно европейцев? — задал вопрос Инвар.

— Африка и большая часть Азии, а также Латинская Америка сохранили свою связь с землей. Так называемый прогресс не успел глубоко проникнуть в уклад их жизни. Думаю, среди них будут самые минимальные потери, исключая, конечно, города, — пояснил монах.

— Но почему име…

— Уже слишком поздно для разговоров, — недвусмысленно произнес монах, прервав Стивенсона, и демонстративно зевнул, давая понять, что разговор закончен. Затем он достал из своей заплечной сумки циновку, шерстяное одеяло, закутался в него и затих.

Инвар посидел ещё минут двадцать, осмысливая услышанное, после чего вытащил спальник из палатки, быстро

разделся и залез в него. Спальник имел подогрев, поэтому он быстро согрелся. Лагерь потихоньку затихал, проводники, и носильщики уже спали, день предстоял тяжелый и они не хотели терять для отдыха ни минуты. В палатке похрапывал Радж, и только один из охранников не спал, прохаживаясь по кругу. Его крепкая фигура периодически появлялась в поле зрения Стивенсона. Прибор ночного зрения на голове охранника делал его похожим на инопланетянина, а две сенсорных антенны по бокам усиливали это сходство. Инвар пролежал с закрытыми глазами минут десять, сон не шёл. Он повертелся, спрятавшись с головой в спальный мешок. Стало ещё хуже. Стивенсон тяжело вздохнул и открыл глаза. И в этот миг на него обрушилось звездное небо гор, оно оглушило его свой красотой, бесконечностью, глубиной, в груди заныло от тоски по чему-то несбыточному. Ему захотелось туда, наверх, раствориться в скопище звезд.

Прав был старик, в нас заложена тоска по звездам, — подумал Инвар, погружаясь в дремоту.

Стивенсона разбудило солнце, оно выглянуло из-за гор, резануло золотом по глазам. Инвар поморщился, недовольно сопя, но затем открыл глаза и улыбнулся. Снег на вершинах гор переливался всеми цветами радуги, голубое небо подхватывало это праздничное настроение, разливаясь океаном над головой. Стивенсон улыбнулся и с наслаждением потянулся до хруста в суставах. Лагерь, в отличие от него проснулся, носильщики с озабоченным видом проверяли ремни и крепления. Проводники, дымя трубками, о чем-то тихо спорили между собой, Радж жмурясь от удовольствия, потягивал ароматный чай. Инвар взглянул на место, где устраивался на ночь монах, но там никого не оказалось.

— Радж, — позвал пакистанца Стивенсон.

Начальник разведки хоть и скривил недовольную физиономию, из-за того, что его заставили прервать чайную церемонию, сразу подошел к Стивенсу.

— Что случилось босс?

— Монах куда делся? — спросил скандинав.

Пакистанец задумался, почёсывая затылок, верный признак его замешательства.

— Ну, чего молчишь?

— Здесь, босс, даже не знаю, как ответить на ваш вопрос. В общем, когда я проснулся, его уже не было, — ответил Радж.

— Что говорит охрана?

Пакистанец вновь принялся чесаться.

— Они не заметили, когда он ушёл.

— Спали?

— Обижаете, босс, парней я сам лично отбирал, — вступился за охрану Радж. — Тут не так все просто. Я попытался расспросить местных, но они из-за этого монаха все с ума посходили.

— И в чем это выражается? — поинтересовался Стивенсон.

— Во-первых, стоит к ним подойти, падают на колени и давай землю лбом трамбовать. Отвернешься — пытаются коснуться, а то вовсе оторвать кусок одежды. Землю, где спал монах, выскребли до скалы, даже песчинки не найдешь.

— И что это всё значит? — удивлено произнес Стивенсон.

— Все, что мне удалось понять из их лепета, так это то, что монах был не простой.

— Даже так, — усмехнулся Инвар.

— Босс, вы зря улыбаетесь, эти горы уже много веков считаются святыми. Вы заметили, что аборигены ничего не оставляют после себя.

— Нет.

— А я заметил, когда в первый день пачку из-под сигарет выбросил. Так один из носильщиков мне её потом на перевале отдал, и посоветовал больше так не делать, мол, боги покарают, — продолжал объяснять Радж

происшедшие странности. — В общем, сорить в этих горах считается большим грехом. Между прочим, за это могут наказать не только боги, но также местные правители или стражники. Ещё до прихода монаха я разговаривал со старшим, он рассказывал, что многие туристы на мусоре крупно тратились. Брошенный пакет или бумажка, оценивается в один золотой, это примерно триста долларов, или сто плетей.

— А куда же тогда они девают мусор? — спросил Стивенсон.

— Есть пещеры, где они оставляют мешки с мусором, потом их забирают кто-то вроде мусорщиков и сжигают.

— Где и на чем?

— Откуда я знаю, да и неважно это. Я вернусь к тому, что услышал от наших проводников. По обрывкам слов я уловил, что монаха здесь восприняли как одно из земных воплощений бога. Я попытался узнать, почему они сделали такой вывод, но все бесполезно, для них это табу.

Высшего духа мы воспринимаем сердцем, как заявил мне старший из носильщиков и не ищем доказательств его божественного происхождения. Мы просто верим.

— М-да, — произнес Стивенсон. — Как любят говорить наши святые отцы, пути господни неисповедимы.

Дальнейшее путешествие проходило без происшествий и неожиданностей. Если не считать того, что местные жители каким-то образом прознали о приходе монаха в лагерь и теперь они съезжались со всех мест поглазеть на Стивенсона и Раджа. Правда, держались они на расстоянии. На третий день сопровождавшая их толпа выросла до несколько десятков человек и если раньше люди менялись, то на третий день этого не произошло. Прибывавшие разбивали лагерь, примерно в километре, после чего там начиналось празднество. В лагерь скандинава прибывала делегация и через проводников или носильщиков, которые также были свидетелями явления, а значит, считались причастными к чуду, передавали приглашение на празднество для Инвара и Раджа. Последней каплей, которая переполнила чашу терпения Стивенсона, стало появление одного из местных правителей. Одетый в яркие одежды, весьма упитанный, восседая на такой же толстой лошади, он появился на четвертый день почти сразу после того, как команда Стивенсона остановилась на отдых. Наверное, в этом удаленном и закрытом уголке природы, он был весьма весомая фигура, как в переносном, так и в прямом смысле. Это читалось по высокомерному взгляду, который толстяк бросал по сторонам. Въехав в лагерь, чиновник, пыхтя как паровоз, слез с лошади и отдуваясь, направился к палатке Стивенсона. Его сопровождал старший среди носильщиков, удостоенный такой чести за знание английского.

— Господина наместника, — коверкая слова, произнес носильщик, — очена просит Избранников участвоват в жертвенном приношения в честь явления Великого духа.

— Ну, все, я больше не могу, — взвыл Инвар, — Радж вызывай вертолет.

— Босс, нехорошо отказывать людям, для них это событие века, — попытался вступиться за местных пакистанец.

— Раз ты такой воспитанный, сам и отдувайся, — раздражено произнес Стивенсон и залез в палатку.

— И не забудь вызвать вертолет, — уже из палатки добавил Инвар.

— Есть, сэр, — козырнул Радж, после чего направился к ожидавшему ответа наместнику.

— Э-э, господин Стивенсон попросил меня поблагодарить вас за столь любезное приглашение, но к сожалению он не сможет присутствовать на нем, так как, э-ээ… — начальник разведки запнулся, подбирая подходящую причину для отказа, — так как Великий дух, сказал ему, что на четвертый день, он должен удалиться от мира, дабы осмыслить все услышанное.

Переводчик передал слова Раджа, наместнику. Тот в ответ понятливо закивал головой и что-то быстро произнес на местном наречии.