Перегной
Шрифт:
– Вить, харе меня лечить, а? Я леченный. Ты сказал "А" скажи и "Б". Чего куражишься.
– Дак кто куражиться то, братан?
– Ну, руки тогда развяжи, чтоль.
– Ага, я тебе руки развяжу, а ты гастелле-рыжему последний глаз выдавишь, так, товарищи?
"Товарищи" одобрительно закивали.
– Во! Видишь. Общество, его не обманешь. Люди просто так говорить не будут. Я сюда приехал - вижу, недовольство тут тобой назрело, и теперь хочу разобраться, чтобы все как по совести.
– А ты кто - чтобы судить по совести, что ты за власть?
– Власть
– Чего? Каким народом, Толяном? Или этим мракобесом, Федосом. Кем?
– Ну как кем, вот ими.
– Виктор обвел на уровне лиц стволом обреза толпу.
– Так, товарищи?
Ответом ему было молчание.
– Молчание - знак согласия. Вот так-то, Маратик. Потому мы сейчас и разберемся. А тебя, чтобы не смущал, пока изолируем, запрем, вон в баньке. А чтоб ты чего не учудил, - тут Виктор подошел ко мне, - извини, братан, мы тебе наркозик выпишем.
Почти одновременно боль от удара ребристой рукоятью обреза пронзила мои пах и висок, я даже не успел испугаться и понять, отчего мне больнее. Меня замутило и скрючило и вот в таком вот, скрюченном состоянии, трясущегося от боли меня запихнули, поддав еще напоследок под зад коленкой в черный зев закопченной баньки.
Я летел, запинаясь и сшибая шайки в ее нутро как в преисподнюю. Мне казалось, что силы небесные и сам Господь Бог покинули меня и впереди лишь отчаянье и тьма. Но одновременно с пинком что-то холодное ткнулось в мою ладонь. И тихий Полоскаев голос сказал, держись, Витька.
Только когда я затормозил башкой об обскобленный полок, я понял, что у меня в ладони зажат, до крови, осколок стекла.
Спасибо тебе Господи и слава тебе. Спасибо тебе Вовка Полоскин, не на сквозь ты гнилой человек. В гнилых людей не вселяет Господь волю свою и не посылает их на помощь обиженным. Спасибо тебе Господи за друга, и спасибо тебе друг, за посильную помощь.
Жив ли я? Жив! Значит еще побарахтаемся.
Выбравшись из пут я перво-наперво, стараясь не греметь впотьмах о раскиданный инвентарь, обследовал пути отхода. Их не было. Баня была сработана на совесть. Оставалось затаиться у входа с кочергой в руках и ждать. Авось не исполниться Федосова угроза и меня здесь не подожгут. Авось. Авось и спаси Господи - на что еще надеяться?
– Ну, не иначе ты, Витька, боговый. Любит он тебя. Варначье тебя не зарезало, кардинал не спалил, но общество тебя ни в какую не желает. Одно к одному - не место тебе здесь, брателла.
Дверь в баню была распахнута, от проема парило и в паре этом, как в котле кипящей серы стоял нерушимо Виктор. За ним угадывался народ. Молчаливый и обезличенный народ.
Ну вот и все. Право доброго попрано правом сильного и злого. От веку так. Так было, так есть, так будет. Остается или подчиниться, или, спев напоследок лебединую песню, хрястнуться со всего маху оземь.
– А если я не уйду, Витя, тогда чего?
– Не понял, братан. Как это не уйдешь?
– Да вот так, с места не сдвинусь.
– Ну, тогда поможем.
– И что, под белы рученьки меня до Штырина поведете?
– Ну зачем же до Штырина? До ближайшего
– А там что?
– Думай сам, брателло.
– Неужели пальнешь?
– А ты что, проверить хочешь?
– Хочу.
– Не дуркуй, слышь, брателло. Ты жив, заметь, только благодаря моей протекции. Не я бы - тебя поутряни бы этот бабай запластал. Или кардинал бы спалил, в баньке. Шибко ты им обоим насолил. Да и мне, положа руку на сердце, ты не очень-то к месту, братан. Бизнесу ты моему помеха.
– Что, обдирать колдырей мешаю? Ладно, не отвечай. Вот что, Витя, понимаю я, что дружба наша - это когда было - и теперь ей конец. Знал я, что деньги с людьми еще не то делают, особенно большие, особенно шальные, но как-то не думал, что тебя испортить могут. Был ты вольной птахой, беззаботной и радостной. Порхал себе всласть, никого и ничего не замечал. Ничего тебе не надо было, а теперь...
– Слышь, братан, - перебил меня Виктор, - не лечи, а. И давай, это, вали отсюда пока цел. Общество настаивает.
– Нет, Витенька. Это ты вали. Вали-ка ты нахуй, а я отсюда - ни ногой. Это мой дом, понял...
– Нет нужды в геройстве, брателла. На нет и суда нет. Не надо слов. Стой где стоишь. Дрюха! Сипа!
Через толпу протиснулись два квадратных крепыша, те самые, с которыми Виктор приезжал в прошлый раз. До этого они были незаметными, все время находились в тени и были ко всему безучастными. Ну чисто как те "окаменелости", что сопровождали Виктора тогда, в той его жизни. Только рожи у тех были спитыми, а фигуры щуплыми. И еще в глазах у тех изредка, только при виде выпивки, но разгорался интерес. Возрождалась жизнь. У этих же в глазах не было ничего. Ибо спутникам посланца тьмы ни к чему быть живыми. Ни к чему даже прикидываться, что их интересует что-то живое. Я подался назад, выставил вперед руку с осколком стекла, оскалил зубы как загнанная собачонка. Стал взрыкивать как затравленный зверь. Заершился и замер.
Ничего бы я не смог, конечно, сделать, куда уж мне, малахольному, но безвольно провести последние минуты жизни мне было как-то взападло. Эх, поминай, как звали. "Здесь какое-то время жил Галеев Марат. Жил ни о чем и сдох, как собака". Такую я хотел бы иметь мемориальную доску по своей кончине. Пусть коряво, зато со смыслом.
Крепыши приближались. Мое стекло ни на полсекунды ни приостановило их движение. Ничего не мелькнуло в пустых глазах этой парочки, лишь тень презрительной улыбки пробежала по уголкам губ, непоколебя их нисколько. Думаю, и топор бы их не напугал. Да что там топор - ружье. Смерть - она неустрашима.
– Марат. Витя. Витенька, - вдруг раздался заполошный женский голос. От неожиданности я выронил из рук стекло. Кричала Софья. По крику было ясно, что она рвалась, вырывалась, боролась, и, теряя силы крикнула, как последнее прости это отчаянное - Марат. Витя.
Стекло брякнулось оземь, тоненько дзынькнув и вместе с этим бьющимся, треснувшим звоном замер на пронзительной, высокой ноте крик. Я рванулся навстречу ему и тотчас был схвачен Дрюхой и Сипой. В живот мне больно уперся короткий ствол обреза.