Перегной
Шрифт:
* * *
С утра меня что-то подбросило и вынесло на воздух, на улицу. И, прямо с крыльца повлекло неумолимо за калитку. Потащило, невзирая на обычную похмельную леность некое устремление духа. Какая то уверенность в том, что предстоит завершение недоделанной работы. Странно, еще не было никакой загадки, еще мозг слабо трепыхался в тенетах утренней полудремы, а ощущение отгадки уже было.
Кто-то назовет это провидением, кто-то мистическим знаком, а кое-кто посчитает шилом в задницу. Мне же было без разницы, ноги сами вытащили меня
Туман стелился и мялся над Молебной, как взбитое одеяло. Деревня еще лежала в дрёме, хотя уже слышались звуки сладкого пробуждения. Там брякнула калитка, здесь звякнуло ведро, кто-то лениво откашлялся по пути в уборную. Тёсовые крыши выплывали из тумана, блеснув на утреннем солнце серым от времени горбылем, словно чешуей, и опять заныривали в его теплое молоко. И кажущаяся бесцельность моего раннего утреннего подъема исчезла под зарождающимся в груди восторгом. Эх, хорошо все таки у нас в деревне. Век отсюда никуда бы не уезжал.
Захотелось что-нибудь отчебучить. Прокатиться кувырком по сырой траве, сделать стойку на руках, попрыгать и побегать. Да просто - зарядку сделать, в конце концов. Я пару раз подергал руками и ногами, повертел дурачась, задом и стал делать наклоны. И прямо так, в наклоне и замер от испуга, услышав за спиной звуки. Впрочем, почти сразу же у меня отлегло. Звуки оказались характерным федосовским покашливанием. Он не изменил своей привычке подступать внезапно, как западло.
– Ты чего, Витюшенька, по холодку кочевряжишься?
– ласково спросил он только я распрямился.
– А тебе, дядя Федос, чего не спится?
– Так ведь кто рано встает, тому бог подает, Витенька.
– Ага. Мне он видимо тебя подал, коли встретились.
– Как знать, как знать. Глядючи на твои пляски виттовы испугался я. Думал демоны тебя обуяли, вот ты тут на травке и корчишься.
– Да не, дядя Федос. Это зарядка называется.
– Кака-така зарядка?
– Зарядка. Упражнения такие для здоровья.
– О здоровье все печешься. Это хорошо. О душе бы еще позаботился.
– Дядя Федос, давай не будем. Душа, она материя тонкая, и не тебе в неё лезть. Ты просто мимо шел, или специально меня искал?
– Больно надо, - подобрался Федос, - искать тебя. Чести много. Мимо шел. А как тебя завидел, подумал, чего бы не подойти, не поздороваться. Не спросить - чего это меня Витюшенька избегать стал. Чай не чужие друг другу.
– Чего это я тебя избегать вдруг стал?
– Ну как чего. Тебе Могила вчера ничего не передавал?
Я, если честно, совсем запамятовал. Да, неловко вышло, неудобно.
– Врать не буду, дядя
– В курсе про то. Упаси господь душу грешницы Агафьи.
– Федос сдернул с головы картуз и воздел очи к небу.
– Только скорбь у тебя была в пополам с брагою.
– Строго, как педагог, заметил Федос.
– Скорбь моя светла. А в пополам с чем, это мое дело.
– Твое, Витюшенька, твое, чье же еще. Ты б не бражничал, глядишь и эта, как ты сказал, зарядка бы сейчас здоровью не понадобилась.
– А тебе чего до моего здоровья вдруг дело нашлось?
– Разговор ни о чем начинал злить. Федос и так славился умением обламывать самые восторженные моменты, да еще это его пустопорожнее - то да потому...
– Ну как. Я ведь, тебя почитай, спас.
– Спасибо что напомнил, дядя Федос. Правда я и так помню. Поклон тебе до земли. Тебе и Настеньке.
Федос нахмурился.
– Хм, значит прознал, кто тебя лечил. Прознал, что она ведунья. Кто сказал. Или она сама... Где Наську видел?
– Да не видел, догадался.
– Догадался...
– Пробурчал Федос.
– А и ладно. Оно может и к лучшему. Я ведь чего тебя звал вчера. Уговор наш помнишь?
Я помрачнел. Мне все стало ясно.
– Ну, помню.
– А ты не нукай. Ты вынь да постукай.
– Ухмыльнулся Федос популярной деревенской поговоркой. Я первый раз видел его улыбающимся.
– А как постукаешь, Наську-от и покрой. Через недельку, на Покров. Знаешь как говорят - Покров-покров, покрой землю снежком, а девицу женишком.
– Федос опять заухмылялся. Хихикал он скабрезно - так, как смеются импотенты над сальностями.
Все во мне ухнуло куда-то вниз, как сорвавшийся лифт в шахту. Почему всегда так - только заживешь, только начинаешь чуть-чуть приподыматься, только расправишь плечи, как настигает тебя облом. Но делать нечего. Надо преодолевать и этот облом. Я и так долго сидел, засунув, как страус, голову в песок. Думал - оно само рассосется. И из-за этого наломал немало дров.
Сначала не мог признаться Софье в любви, потом не мог открыться ей - кто я такой. И из-за этого, едва-едва не лишился доверия. Больше мне этим путем идти не хотелось. Но и Настю, как выразился Федос "покрывать" я тоже не мог. Это было бы преступлением. Предательством против моей любви.
– Ты же знаешь, дядя Федос, - начал я, - какие у меня произошли в жизни перемены.
– Каки-таки перемены?
– Ну не дуркуй, дядя Федос, прошу. Все ты понимаешь. Я про Софью.
– Это про учительшу что ли?
– Ну да, про нее. Мы ведь вроде как женаты. Так что, дядя Федос, извини. Не могу.
– Про "не могу" ты мне не говори, Витюшенька, - нахмурился дядя Федос, - уговор дороже денег. И про женитьбу свою тоже не говори. Не женился ты, а подженился. Когда без венчания - это не свадьба, а блуд. И мне не важно, с кем ты сблуднешь, с Наськой или с Сонькой.