Перегной
Шрифт:
Могила вернулся, едва я закончил оглаживать ладонями шершавые бока могилы, и устроился покурить на только-только сколоченной скамейке. В одной руке у него была бутыль, в другой холщовый сверток с закуской.
Он выставил все это добро на столик, вынул из ватника стакан, дыхнул в него, протер полой, поставил рядом и сказал как бы извиняясь:
– Обождал бы ты паря, с самогонкой-от. Федоса я щяс встретил. Просил он передать тебе, штобы ты к евонному двору подошел с косогора. Ждет он тебя.
Вот тоже еще, этот-то что удумал? Не мог другого дня выбрать что ли?
– Ступай давай, я тебя здесь обожду, пока
Идти к Федосу мне совсем не хотелось. Вот ведь паскуда, а? А и не пойду - решил я. Обождет денек-другой.
– Слышь, Могила, а чего это Федос через тебя мне просьбу передал? Ты ведь вроде как «анчихрист» для него. Пьешь, куришь, с его компанией не водишься, одним словом не ровня. Или потому что ты и нас сторонишься. Ты посредник, что ли, Миша. Медиум. С чего такая честь?
– А с того, Витенька, - просто ответил Мишка, - что перед могилой, перед ней все равны – и простецки улыбнулся.
У меня вертелась в голове одна мысль.
– Как думаешь, Миша, Толян, он имеет на Федоса влияние?
– А чего мне думать, - грустно усмехнулся Могила, - на поминках не думать надо, а скорбеть.
– Это ты мне в упрек что ли? Зря. Сам ведь меня с похорон на разговор к Федосу и отправил.
– И это верно, - вздохнул Миша, - и скорбеть надо, и жить тоже. И помирать, и род продолжать. Все нужно.
– Миша многозначительно глянул.
– Диалектика, мать её. Чего зенки пучишь? Не думал, что я слова такие знаю?
– Да, не ожидал…
– Ну и ладно. Много будешь знать, особенно о людях, особенно о тех кто рядом, состаришься раньше срока, совсем как я, - Могила опять грустно улыбнулся, - а таким тяжело смерти дожидаться, ох и тяжело.
Я подумал о том, что я в сущности, ничего не знаю, об окружающих меня людях. Полоскай и Щетина - они точно местные, Толян - местный, но уехавший. А все остальные, Могила, Изынты, Трубка - такие же, как и я, бичи, сорняки неизвестно каким ветром занесенные, и пустившие здесь корни. А, значит, скорее всего уже "попользованные" Федосом.
– Это ты к чему, я не понял что-то?
– Зашел я в тыл Могиле.
– Агафья-от, говорю, царствие ей небесное, хорошую, говорю, жизнь прожила – что ей надо знала, чего не надо – не ведала.
– Миша явно съезжал с темы.
– Хлебанула, конечно, через край, это как водится, и горюшка, но и доли бабьей, доли сладкой тоже сполна отпила. Отжила свой век, можно сказать, в миру с собой, без мятежа душевного. А тем, говорю, у кого душа раньше срока стареет, тяжело жить на свете. Душа к краю подошла, а у кого и за край заглянула, а тело жизни просит. Душа туда просится, а тело тут, как гвоздем прихвачено. Прямо как к кресту. И оттого маетно.
– И ты видел, что там за краем?
– Может и видел?
– И каково там?
Могила долго молчал, мусолил губами стебелек, смотрел перед собой незряче, как смотрят прижав глаза вплотную к мутному бутылочному стеклу и когда я, утомившись ждать, уже начал отвлекаться, вдруг сказал.
– Там так же все, как здесь, только если безрадостно, то уж совсем без просвета, а если уж веселье – то до исступления полного, и остановиться нет сил. И если сил нету – то и никогда, никогда уже, не будет. А уж если силы есть, то безмерные и навсегда. Совсем, совсем навсегда. А нафига тебе силы, если они навсегда? Без конца, а значит и без смысла? Вот
Могила помолчал еще, я все ждал, что он еще что-нибудь добавит, но он только сказал: Вот, как смог, значит, описал. Более не могу, извини.
– Что же, и рая и ада там тоже нету?
– Нет.
– Просто ответил Могила.
– Они здесь. И рай и ад.
– Здесь, на земле?
– Почему на земле, вот здесь.
– Могила прижал кулак к сердцу.
– И оттого что ты выберешь, будет зависеть твоя жизнь. Самому решить надо - где ты живешь. В аду или в раю. Кругом тебя тьма и чернота. Злоба и зависть, а ты подберись, толкайся, пихайся, а душу не пачкай. И проживешь в раю. А бывает - ты на злате обедаешь, розовой водой умываешься, благоухаешь ароматами, а из твоей души вонь и смрад источается. Всех ты ненавидишь, всё тебе не по нраву. Вот это и есть ад. Ад самый страшенный.
Миша говорил интересно и свежо. Говорил он понятно, но понятность эта не уяснялась. Слишком она была проста, эта понятность, слишком свободна от условностей. И от этого не принималась до конца сердцем.
– Да ну, ерунда какая-то, ты уж Миша меня извини. Если там ни ада ни рая - зачем же душе туда стремится? Зачем, если там все без оттенков – белое, белее белого, черное чернее черного и конца и края этому нет.
– В том-то вся и загадка, паря. В том-то все и дело. Может быть потому, что чистый рай и чистый ад для души - это крайности. По жизни то и того и другого намешано так, что не разберешь чего больше, чего меньше. Душа кривится и загибается. Ну и где ей разогнуться, кроме как не в вечности. А может еще что. Не объяснит тебе никто. Ни косноязычный Могила-Мишка, бывший интеллигентный человек, БИЧ, попросту, ни красноречивый профессор философии. Никто. Только уйдя туда насовсем, без компромиссов, без подглядываний в щелку можно узнать ответ.
Вот и получается, что заглянув, до срока, в щелку уже не успокоишься никогда. Как будто тебе загадку загадали, ты все ответы перепробовал, и все они неверны оказались. А тот, кто загадку загадал, только дразнится, а ответ не дает. Потому и страдаешь. Потому и счастливы люди, свой срок отжившие, все в свой срок познавшие, и в свой срок умершие. Праведные, как наша Агафья. У нее и ада и рая в пополам было. И, думаю, там всего в пополам будет.
И пусть им и земля будет пухом, в каких бы камнях их не схоронили. А уж у Агафушки-от в могилке землица совсем уж невесома. Хорошее место выбрали. Ну, лей за нее еще что ли. Хоть душа и не согреется, а все кручина под бражку посветлее как-то, все почище.
Мы выпили, посидели, покурили.
Каждый думал о своём. Я пытался думать о том, что сказал мне Могила, но как-то не выходило. Получалось, что надо жить, как живется. Только так и никак более.
– Миша, слушай, а как тогда надо жить, чтобы вот так, как Агафья. Что делать надо?
– Что делать? Надо просто любить.
– Кого любить? Что?
– Всё. И всех.
Вместе с этой простой истиной хмельком ворвался в голову теплый ветерок и захороводился светлой, как золотая осень, грустью. И стало в душе светло и тихо. Как и подобает быть душе на поминках по хорошему, ушедшему в срок, в продолжение земного пути человеку. И ушла скорбь, как отлетела на небо душа светлого человека Агафьи. Осталась лишь прозрачная и легкая пустота. А значит, все было правильно.