Перегной
Шрифт:
– Ты об этом пожалеешь, хорёк – орал мне в потемках Толян-Мироед, залезая в свой грузовичок и оттирая рожу от крови какими-то тряпками.
– Давай-давай, вали отсюда, пока я тебя совсем не убил, - отвечал я ему отдыхиваясь и закуривая, ломая спички в трясущихся руках. – Катись колбаской, по малой спасской.
– Я посмотрю, как вы тут без дизеля проживете, - орал Толян, насилуя стартер.
– В очко себе забей свой дизель, баклан.
– Отвечал я ему.
– Ты, да я, да ты. Я знаешь, чего с тобой сделаю? Я тебя в милицию сдам!
– Чего?
– Того. Думаешь я не знаю, кто ты такой? Фамилия твоя – Галеев, а сам
– Э, ты короче это, Толян, говори да не заговаривайся, ты понял?
Я, признаться, опешил. Если честно, то я думал, что вполне надежно тут схоронился – глушь, глуше некуда, ни телевизоров, ни радио. Вся связь с внешним миром через недалекого, аполитичного барыгу и тут на тебе – я, оказывается, давно уже разоблачен. Да уж, с сильного козыря зашел Толян, нечего сказать. А сказать было необходимо иначе все полученное преимущество враз обернется пшиком.
– Ну что ж, давай, Толик, давай, - оттягивая время, прокручивая в голове варианты, проговаривал я – давай, беги в ментовку. Только заранее учти, сидеть тебе придется на верхних нарах. А знаешь почему? Потому-что я буду сидеть на нижних. Ты понял, нет? Вместе сидеть будем, Толик, вместе. Я за свои грехи, ты за свои. За незаконный сбыт цветмета без лицензии, за закупки сельхозпродукции без санитарного разрешения, за поставку сюда продукции без документов, накладных, счетов. Их ведь нету у тебя, Толян? Да и дизелек ты сюда, я так думаю, ворованный, не иначе, поставляешь.
Я нес околесицу, шпарил наобум, крыл слабой картой, палил первыми пришедшими на ум мыслями и надо же, божьим ли провидением или наоборот, недосмотром, попал в самую точку. Потому что Толян вдруг как-то смяк, осунулся, засуетился и опять запрыгнул в кабину. Старенький его грузовичок, как почувствовал перемену настроения хозяина, завелся с пол оборота и уже через секунду вылетал с объятого непроглядной ночью, как тоской, двора. Только громыхнул у него в кузове пущенный в след кирпич.
Ну вот и все. Мавр сделал свое дело, мавр может… Или не может? Чужак изгнан с территории лежбища, молодой морж, в битве за лучшую моржиху побеждает опытного, закаленного в боях самца и тому ничего не стоит, как покинуть колонию и, погрузившись в пучины океана, отправиться на поиски лучшей доли. Примерно так описывают подобные ситуации в передачах о животных. Ну, а если серьезно – дальше то что? Да нихрена! Не будем отступать от задуманного.
Я вошел в дом, по которому металась перепуганная Софья. Включил везде свет. А ибо нефиг - хозяин вернулся. Прошел в свою келью и достал из заначки полбутыль сивухи.
Разлил по стаканам.
– Пей!
Софья, стуча зубами о стакан неумело хлебнула и закашлялась. Я тоже выпил.
– Вот, шел за лыжами, лыжи тут у меня, покататься хотел с горки, а попал на бал. Ты то как?
Софья утвердительно кивнула – мол все нормально. А меня опять начинало развозить.
– Этот… деятель, не вернется больше. Или чё, я не так чё то сделал?
– Н-нет, большое вам, огромное спасибо, за своевременное вмешательство. Он мне давно проходу не давал, домогался, оскорблял. Спасибо вам еще раз.
– Да не за что. Накрылась правда теперь моя поездочка, ну да ладно. Пешком выберусь. Хорошо хоть лыжи Изынты подарить не успел. Ты это, Софья, - я замолчал, понимая что набрал недопустимо развязный тон, но во хмелю уже не мог с него соскочить, - не знаю как сказать, я в этой глуши одичал уже давно и, как мне кажется,
Как пишут в пошлых книгах – воцарилось молчание. Свет еле горел, дрожал и мерцал. В сараюшке, захлебываясь, стрекотал дизель. Он, как будто трепещущий возле угасающей лампы мотылек, пытался отогнать тьму, нервной своей, припадочной пульсацией продлевая на мгновения свет, а значит и саму жизнь.
В этом дрожащем ореоле было видно неподвижное Софьино лицо, не моргающее – бледное, с широко раскрытыми, миндалевидными, как на древних иконах, глазами. И с иконною же, то ли мольбой, то ли печалью, то ли вселенской любовью. Она смотрела на меня и молчала. Будто бы силилась что-то сказать, но не могла. То ли сдерживала слова усилием воли, то ли накатил на нее от волнения спазм. Она молчала, сдерживая слова, а потом все-таки сказала. Сказала просто: и я тебя люблю. И сразу стало легче. Легче и проще.
И если был у этой сцены случайный, со стороны, свидетель, он, может быть, заметил бы, что и луна и звезды, небесные тела и светила – все они остались на своем месте, там же, где всегда и были. Только развернулись к нам двоим обратной, доселе невиданной стороной. И свет их, как и прежде тусклый, но до того холодный и безжизненный, стал чуточку теплее. А Млечный путь – эта вечная плеть безжизненных космических терний, сложилась на миг в большую и добрую, искрящуюся теплым светом улыбку.
Но у этой сцены не было свидетелей. И всё, что было между нами дальше, до самого позднего утра, знаем на всей земле только мы одни. Мы знаем, как теплеют звезды, мы знаем, как улыбается мир. И мы счастливы этим знанием. А объяснять это другому, что толочь в дырявой ступе горячую воду – снизу сырость, сверху пар, а толку никакого.
5.
В моей жизни мало что изменилось. Разве что жизнь из "моей", вдруг стала "нашей". И в мире сильных изменений тоже не произошло. Мир был цветным, только изменились оттенки.
Я по-прежнему проводил дни на пруду или на работах. Только вот вечерами стал спешить домой. Как же давно я не спешил домой. Как же давно у меня его не было. Только то и прошло, что три летних месяца, а кажется что целая жизнь. Да что там жизнь – вечность. Я только сейчас понял, что раньше мне хотелось, чтобы вечность быстрее закончилась, а теперь хочется чтобы она длилась и длилась.
Наверное я повзрослел. Немного жаль конечно юности и беззаботности. Отчего-то слегка грустно, но что поделать? Это необходимая плата за любовь и счастье. В конце концов, взрослеют все тоже до какого-то предела.
Скрывать наши с Софьей отношения я ни от кого не стал, но и не афишировал. Предоставил всему идти своим чередом, а сам вел себя как ни в чем не бывало. Но в деревне ничего не скроешь. В деревне то, что знают двое знает весь мир. Я теперь реже выпивал, не шлялся и не шарабошился, не торчал на пруду до полуночи, и все, кому надо, сделали выводы. Никто ни о чем не спрашивал, но поступок мой получил сдержанное молчаливое одобрение. Народ здесь, как и везде в глубинке, в вопросах семьи был консервативен – вырос-женись, так положено. Тем более что до этого, как ни крути, а жили мы с учительницей под одной крышей, что было поводом для пересудов.