Перегной
Шрифт:
Еще больше на сердце давила невозможность связаться с родителями. Я опасался что их телефоны могли быть на прослушке и вариант со звонком отпадал. Я изломал все мозги в поисках варианта связи с ними, но ничего не подходило. Самым реальным мне казалось уехать куда подальше, в другой район, оттуда позвонить и стремглав, со всех ног, мчаться обратно в Штырин, петляя как заяц и запутывая следы. Но шансы попасться таким образом, учитывая редкозаселенность местности, были еще более высоки.
Жаль, до слез, до сжимания сердца в грецкий орех с последующим его раскалыванием, было жаль родителей. Что они сейчас думают, как живут, есть ли у них силы и здоровье выдержать все произошедшее. У них нет никаких, кроме веры в меня, опровержений моей
Эти мысли били меня посильнее любой расправы, страшнее самой изощренной пытки. Нервы мои дрожали тугой струной, готовые в любой момент лопнуть. Ради того, чтобы облегчить жизнь своим старикам я уже готов был выйти и сдаться, но сдаться значило вчистую проиграть гонку. Упустить самый может быть главный в моей жизни вызов, навсегда отвернуть от себя судьбу и догнить, может быть и очень долгий, но абсолютно никчемный век. Век, в котором уж точно не будет ни единого шанса изменить и себя и мир к лучшему. Ибо судьба благоволит сильным. Ну и еще иногда раздолбаям.
Я верил, что старики, дай им только весточку, воспрянут и ободрятся, вернуться к жизни как увядшие цветы после дождя, но не мог придумать, как это сделать. Пролить спасительный дождь, ураганный, можно сказать, ливень, состоящий всего-то из трёх коротеньких слов – мама, я жив, - так чтоб не погибнуть, не иссякнуть с ним самому, было очень трудно. И все-таки сделать это было необходимо. И я придумал.
Я уехал из Штырина, на рейсовом раздолбанном пазике, через поля и леса, с хитрой пересадкой, до которой я оттоптал по полям километров 10, в Заилань – райцентр, который находился в сорока километрах от Штырина. Между границами районов, управляемых из двух этих местечек вклинивалась полоса Кумаринского района. Этой заячьей петлей я рассчитывал усыпить, если что, бдительность погони и следствия.
В Заилани я купил тетрадь, ручку, конверт, марку – написал письмо, указав адрес соседки из крайнего подъезда, большой маминой приятельницы и человека несомненных моральных качеств, бросил его в ящик и быстро, даже не поняв, что такое Заилань, исчез.
Несмотря на письмо, тревога все равно меня не покидала, и, даже больше, усиливалась. Теперь к переживаниям за родителей добавились переживания за то, дойдет ли письмо, не затеряется ли, передаст ли его Серафима Леонидовна. От тоски и тревоги, да и от безделья, я начал попивать.
В собутыльники себе я выбрал Юрыча, о чем неоднократно пожалел. Юрыч во хмелю и Юрыч в трезвости оказались двумя совершенно разными людьми. Выпив Юрыч становился параноиком, агрессивным, но с агрессией внутрь себя. Шумный и многословный, пьяный Юрыч отличался от себя трезвого, как твердь земная от неизмеримого простора неба. В нем бушевали грозы и рвались во все стороны ветры, сотни тонн влаги изливал он из своих мрачных, тяжелых туч и не было от этого спасения. Он клял всех и вся, прыгал и скакал, хватался за опасные предметы и исполнял с ними абречьи танцы, размахивал и грозился вонзить куда нибудь рыбацкий нож. Поначалу я испугался, но довольно быстро понял, что опасности от такого поведения нет никакой, что это своеобразный воинственный горский танец, очень искрометный и зажигательный, неистовый и оттого, для непосвященного, страшный.
Гораздо более доканывала пьяная Юрычева ахинея, которую он нес не умолкая, на повышенных тонах, будто бы обращаясь ко всему миру сразу. Его ораторство было бессмысленным не только потому, что не было аудитории, но и потому, что извергаемые мутным потоком слова сами по себе не имели смысла.
Позже, немного разъяснив для себя Юрыча, я понял, что смысл в них все-таки был. Юрыч, был не homo sapiens в привычном смысле этого слова, а переходная модель от человека разумного
Он пытался бороться с этим своим не то разложением, не то замещением, но делал это по наитию и только находясь в трезвом состоянии. По пьяни же попытки борьбы оказывались неудачными и быстро перерастали в саморазрушение. Остатки разума пытались бороться с ним, но, сгорая в алкоголе, создавали какой-то новый и нелепый мир, как языки пламени создают композиционно сложные сказочные видения.
Слушать его было забавно, но от его ужимок и прыжков быстро наступало утомление и тогда я боролся с Юрычем частым подливанием водки в его стакан. Доходя, как и все алкоголики, до определенной дозы спиртного, он быстро угасал и засыпал? изредка во сне вскрикивая, на пути к протрезвлению выдавливая видимо остатками разума из себя замещаемый мир.
Так или иначе именно из его алкогольных откровений я узнал что окунь в некоем Черном озере пропал оттого, что «этими суками» был проведен эксперимент и в озеро запустили карликовых дельфинов, которые всё поели, а потом издохли сами, и что само озеро появилось тоже в следствии "ксперимента". Что прожженный по пьяному делу у костра ночью бок на его бушлате – дело посещения инопланетянами реки и отбирания ими из Юрычевого организма пробы (он якобы видел мерцающий черный шар, который пролетел близко да и опалил ему бок). А также о том, что у него есть схрон в лесу, а в нем оружие времен второй мировой войны, по большей части немецкое. На мою заметку, что линия фронта проходила отсюда в полутора тысячах километров он не стушевавшись ответил, что это был диверсионный отряд, и если бы я ему вовремя не подлил водки, скорее всего бы договорился до того что это именно немцы-диверсанты и запустили в озеро карликовых дельфинов. Также, по большому секрету, он поведал что есть у него в лесу борть, в которой живут какие-то одичавшие шмели отбившиеся от «президентской программы», которые делают мед со вкусом дегтя и необычным, почти наркотическим эффектом. По правде говоря, глядя на Юрыча, я иногда начинал верить в существование волшебного меда, - так несло этого приютившего меня человека.
Однажды, когда я скучал за бутылкой пива перед телевизором, внезапно распахнулась дверь и предо мною предстал совершенно безумный и невменяемый Юрыч, протянул мне спичечный коробок и отрапортовал:
– Ай эм гуманоид!
Я хотел было представиться в ответ каким нибудь межпланетным, третьей гильдии купцом с Альфа-Кассиопеи, но Юрыч спохватился и доложил по форме:
– Ай хэв гуманоид, - и убедительно тряс при этом спичечным коробком, подтверждая наличие в нем настоящего гуманоида.
Гуманоид на поверку оказался личинкой стрекозы, той самой, что мы в детстве называли «шарошка» и пугали девчонок, только каких-то очень уж внушительных размеров. Очевидно Юрыч ползал где-то собирая этих самых шарошек для наживки на рыбалку, нашел этот крупный экземпляр, а после встретил собутыльников.
Так для меня открылся еще один Юрычев талант – талант к английскому языку. К нему он прибегал тогда, когда алкогольная пена его нездорового сознания сворачивала его с теории заговоров по истреблению «этими сволочами» всего окуня во всех окрестных водоемах, на высокие, необъяснимые материи, на нити божественного провидения, линии судьбы, на философию и метафизику. Судя по всему Юрыч считал, что об этих непонятных, призрачных и туманных вещах стоит рассуждать языком Шекспира, чтобы еще более всё запутать и вот тогда-то оно и прояснится само.