Пасынок судьбы
Шрифт:
Навья села на сундуке, свесив ноги. Оперлась локтями о колени. Проговорила:
– Я слышала твой рассказ.
– Весь?! – задохнулся Годимир.
– Почти. Я висела за окном на плюще. Пить чувства твоего спутника не так приятно. Он – не настоящий. Задумайся.
– Как это – «не настоящий»?
– Он только кажется искренним, но почти все время притворяется.
– Как же так? – Рыцарь схватился бы за голову, но эфес меча в ладонях напомнил, кто он есть такой. – Он мой друг, – с нажимом произнес Годимир. – Он
– Пускай, – легко согласилась гостья. – Давай я тебе помогу.
– Как?
– Это моя забота. – Навья сделала два быстрых шага вперед, коснулась запястья Годимира пальцем.
На удивление, ее прикосновение не было противным. Никакого мертвецкого холода. Обычная гладкая, слегка прохладная кожа. Даже приятно.
– Что я буду должен? – сглотнув, вновь охрипшим голосом произнес рыцарь.
– Должен? Должен… Должен. – Удивительное свойство – катать слова на языке, словно орехи. – Сочтемся как-нибудь. Помнишь, я говорила, что поглощаю чувства?
– Помню.
– Так вот. Страх – это хлеб. Ненависть – мясо. Любовь – вино… Думай сам. До встречи.
Как же быстро она двигалась!
Только что стояла вплотную к Годимиру и вот уже стоит у окна. Собственно, и окном называть эту дырку в стене нельзя. Бойница на уровне лица среднего мужчины. Две на две пяди – ход для котов, человек не пролезет…
Навья коснулась подоконника тонкими пальцами. Улыбнулась напоследок, блеснув в сгустившемся сумраке – огня зажечь словинец не подумал – зубами. Оттолкнулась. Впорхнула в оконный проем, подобно птице. На миг мелькнули ягодицы, икры, пятки…
И все.
Будто бы и не было никого.
Годимир недоуменно глядел на меч, на сундук напротив, на окно.
Может быть, привиделось?
Да нет. Не может такого быть!
Кожа запястья еще хранила память о прикосновении. Перед глазами, как наяву, стояла гибкая фигурка, зеленоватая кожа, длиннющие волосы.
Чудо как хороша. Хоть и нежить.
Как это она сказала? Любовь – это вино…
Любовь…
Дверь распахнулась.
– Ты чего это в темноте сидишь? – весело воскликнул Олешек. – Или спишь уже?
Интересно, наигранность в его словах почудилась Годимиру после замечания навьи или он сам научился различать оттенки речи шпильмана?
– Заснешь тут… – буркнул рыцарь.
– Значит, страдаешь в гордом одиночестве. – Олешек безошибочно, даром, что темнота сгустилась окончательно, нащупал плошку с маслом – она стояла на полу, в изголовье его сундука. Щелкнул кресалом. Еще раз… С третьего раза затлел трут. Шпильман раздул красный, едва заметный огонек и зажег каганец.
– Во! А меч зачем вытащил? – удивленно округлил глаза Олешек, разглядев наконец-то Годимира.
– Значит, надо было, – довольно невежливо ответил словинец.
– Что это ты злой такой, а?
– Не «акай». Знаешь, кого я видел?
– Не знаю! – беспечно перебил рыцаря
– Кого? – нахмурился Годимир, не зная – злиться ему или не обращать внимания на выходки музыканта.
– Пархима!
– Быть того не может! Его ведь убили.
– Так это Пархима, у которого внуки, убили. А я нашего видел. С которым мы на телеге ехали.
Годимир крякнул:
– Вот я бы с ним поговорил. Все бы повыспросил. И почему он сбежал, и откуда рубашка, кровью измазанная, и с какой такой радости товар бросил?
– Ага! Спросишь ты его! – ухмыльнулся шпильман. – Если поймаешь. Я хотел догнать, да куда там! В толпу угрем нырнул – поминай как звали.
– А точно он? Может, спутал?
– Да нет. Не мог я перепутать. Не слепой. Бородка его. И кучма наполовину облезлая, и киптарь… Все сходится. Он это. Пархим.
– Так что ж ты не окликнул его? Позвал бы…
Олешек окинул рыцаря укоризненным взглядом. Вздохнул. Молча установил цистру в углу. Пошатал, убедившись, что сам по себе инструмент не упадет. Скинул сапоги и улегся на сундук. Глядя в потолок, проговорил рассудительно:
– Вот смотрю я на тебя, пан рыцарь, смотрю и думаю – ты уже вырос или ребенком остался?
– Что? – опешил словинец. – Ты к чему это?
– Да если бы я его окликнул, он бы втрое шустрее смылся. Тех, с кем дружбу водить хотят и на оклики отзываются, на дороге не бросают не попрощавшись. Хитрый он мужик. Ушлый. Точно что-то замыслил…
– Узнать бы – что.
– Узнать-то можно. – Олешек почесал нос. Подумал. Почесал бровь. – А зачем?
– Ну, не знаю…
– То-то и оно, рыцарь Годимир. То-то и оно. Коли не знаешь зачем, нечего и время убивать на пустое дело. Тебе вон о своей беде заботиться надо.
– Верно, – не мог не согласиться Годимир. – Ну, а что обо мне в замке говорят? Ты-то послушал, я надеюсь?
– Я-то послушал… Кстати, не «нукай», терпеть не могу. Сколько можно просить?
– Ладно, не буду. – Словинец нетерпеливо тряхнул чубом. – Так что про меня говорят?
– А ничего не говорят.
– Как так?!
– Да уж так. Все только и толкуют, что о предстоящем турнире и о том, как схватятся пан Тишило и пан Стойгнев. Про полещука тут многие наслышаны – он у моста над проезжающими рыцарями здорово покуражился. Кое-кто из молодых даже ехать не решился, прослышав о нашем бело-красном пане. А иные в обход добирались – ниже по течению Щару вброд переходили. Говорят, пару коней потеряли. Камни скользкие, нога соскакивает, и хрясь! А пан Стойгнев тоже боец прославленный. Одних лишь походов за Усожу на его счету до десятка. И с Загорьем воевал, и новые земли в левобережье Горыни отвоевывал. Один оруженосец клятвенно клялся, что пан Ланцюг за один раз с тремя горными людоедами справляется. Порубит в мелкую капусту и даже не вспотеет…