Пасынок судьбы
Шрифт:
– А ну-ка погоди, мерзавец! – Рыжий рыцарь с оберегом, не заботясь о приличиях, вскочил прямо на стол сапогами. – То-то я гляжу – морда знакомая! Хватайте его, панове! Хватайте!
– Кого? – изумился пан Тишило, а Божидар схватился за голову в полном замешательстве.
– Лазутчика, подсыла, изменничье семя! – Рыжий соскочил со стола и, растопырив руки, кинулся на Олешека.
Годимир, мимо которого бежал охотник за лазутчиками, схватил его за плечо, развернул, крутанул вокруг себя и отбросил в сторону.
– И ты с ним заодно! – Рыжий ударился боком о стол, схватился
Шпильман стрельнул глазами туда-сюда, понял, что к выходу уже не пробьется – соседи рыжего по столу сноровисто перекрыли пути к отступлению, – и кинул цистру Годимиру:
– Сохрани!
– Что за ярмарку устроили! – рычал Тишило.
На другом «крыле» стола разошедшихся не на шутку рыцарей успокаивал пан Стойгнев.
Божидар, шептавший перед этим что-то своему королю, встал, нависая сразу и над сидящими и над вскочившими рыцарями. Его громкий голос (голос полководца, предводителя многих тысяч, а никак не каштеляна) вознесся к прокопченным балкам залы:
– Тихо, панове! Тихо!!! О приличиях не забывайте! Угомонитесь! Что стряслось, пан Иржи? В чем ты обвиняешь этого человека?
Рыжий Иржи отпустил рукоять меча. Проговорил:
– Я заявляю, панове, что человек этот – подсыл из Загорья, а никакой не шпильман!
– Ложь и подлый оговор! – Олешек дернулся в руках удерживающих его стражников.
– Имей совесть! Взяли твоих сообщников. Всем теперь известно, как ты войта в Костраве подкупил, в Плещец с письмами подметными заявился… Не ожидал меня встретить? – Королевич Иржи шагнул к шпильману, сжимая кулаки.
– Придержи прыть, поморянин! – с угрозой проговорил пан Тишило.
– Да пускай меня обыщет! – Музыкант рванул зипун на груди. – Знать не знаю ни о каких письмах!
– Тихо! – снова выкрикнул пан Божидар. – Его величество говорить будет!
Рыцари заволновались, зашикали друг на друга. Постепенно установилось молчание.
Доброжир поднялся. Впрочем, из-за маленького роста короля разницы не было никакой – хоть стой, хоть сиди. Откашлялся. Потрогал усы. Заговорил. Голос у него оказался не под стать телосложению – сильный и звучный. Даже если бы все продолжали шуметь, перекричал бы без труда. Так что Божидар успокаивал буянов скорее для порядка.
– Панове! Почтенный брат мой Желеслав! Славное рыцарство! – Усталый взгляд ошмянского государя скользил по лицам. Цепко скользил, проникая едва ли не в самую душу. – Причиной нашего собрания явился неблаговидный поступок пана Годимира, который без посвящения выдавал себя за рыцаря. Я выслушал и обвинение, и защиту. В особенности же речь самого пана Годимира из Чечевичей. Вот мое решение. Нельзя за мечту наказывать. И надежду убивать тоже нельзя. Отличится пан Годимир на турнире, получит шпоры вожделенные. Сам посвящу в рыцари. Королевской властью. Нет… Что ж, как говорится, вот Господь, а вот исход. Иди подобру-поздорову, но рыцарем зваться более не смей! Ясно ли тебе, пан Годимир?
– Ясно… – выдохнул словинец, донельзя озадаченный мудрым и справедливым решением, решением, по сути, в его пользу. А он, не зная еще Доброжира, сколько мыслей обидных на него выплеснул? – Я благодарен, твое
– Не за что, юноша, не за что… Теперь, – король еще раз обежал всех собравшихся глазами, – по обвинению от пана Годимира брату моему венценосному, пану Желеславу… – Черноусый король островецкий сцепил зубы и одеревенел плечами. Вот сейчас сосед порадует. Так порадует, что не будешь знать, как в Островец возвращаться – куры по дороге засмеют. – По обвинению в разбое не могу сказать ничего. Есть слово пана Годимира и шпильмана Олешека против слов пана Желеслава, его мечника и дружинников. Однако пан Божидар подсказал мне, что у брата моего венценосного новый конь завелся. Темно-рыжий, мариенбержской породы…
– Так мой это! – не выдержал Годимир, но поперхнулся и поклонился. – Прошу прощения, твое величество…
– Этого коня прежде в Островце никто не видел. А живем-то мы рядом, как кмети на соседних подворьях – все как на ладони… – Доброжир вздохнул. – А посему присуждаю. Присуждаю Господний суд после турнира. Пан Годимир, думаю, за себя сам выступит. Пан Желеслав вправе вместо себя любого бойца предоставить.
Авдей с готовностью расправил плечи, и почему-то ни у кого не осталось сомнений, кто же именно будет представлять Желеслава на Господнем суде.
– Далее… – продолжал ошмянский государь. – Далее самое сложное дело. Королевич Иржи из Пищеца обвинил шпильмана Олешека из Мариенберга в пособничестве Загорскому королевству. Проверить сие трудно, но можно. Не сразу, само собой. Не за один день. А посему шпильман Олешек по прозвищу Острый Язык подождет решения в подземелье нашего замка. Там не так уж и плохо, должен признаться.
Музыкант дернулся в очередной раз, но вырваться не сумел и покорно дал себя увести, бросив через плечо Годимиру:
– Цистру береги!
– Желает ли кто-нибудь оспорить королевское решение? – поднялся и замер рядом с Доброжиром каштелян. Вот уж, хочешь не хочешь, а сказка про бурундука и медведя вспоминается. Как они рассвет встречали.
Рыцари дружно замотали головами. А несдержанный пан Лукаш выкрикнул:
– Слава королю Доброжиру!
Желеслав с недовольным лицом – словно все зубы сразу заболели – махнул своим: уходите, мол, не маячьте.
Годимир пошел через толпу к пану Тишило. Им о многом нужно было поговорить накануне турнира.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ЯРОШ БИРЮК
Годимир шел по лестнице, держа цистру на сгибе левой руки. Как грудного ребенка, как меч в стойке «ключ». По правде говоря, оказавшись владельцем (пусть временным, но все же владельцем) музыкального инструмента, он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Первое, самое дикое и необузданное желание было – запереться и бренчать, бренчать, бренчать… Пока пальцы не покроются кровавыми мозолями и не станут дрожать от усталости. Ведь до сих пор молодому рыцарю не удавалось не то, что подержать в ладонях, а даже притронуться к цистре. Шпильманы, которые встречались Годимиру и в Хороброве, и в Быткове, и в Стрешине, весьма ревностно относились к своим инструментам, и кому не попадя их ни за что не отдали бы.