Пасынок судьбы

В тот год, когда верующие справляли шестьсот восемьдесят четвертую годовщину со Дня рождения Господа нашего, Пресветлого и Всеблагого, лето выдалось на удивление холодным и дождливым…

Так, наверное, хорошо начинать эпическое повествование о подвигах и приключениях, о великих сражениях и знаменательных победах. Ну, на худой конец, длинную поэму в стихах о несчастных, разлученных злой судьбою любовниках.

Однако Годимир даже не пытался замахнуться на сколько-нибудь значительное произведение словесного искусства. Ни прозаическое, ни рифмованное. Хотя стихи писать пробовал неоднократно, и даже канцоны [1]

норовил сочинять с тем, чтобы посвятить их очередной панне сердца. А панн сердца, следует заметить, у него было достаточно много, поскольку, избрав нелегкий путь странствующего рыцаря, пригожий и крепкий телом юноша должен быть готов к испытаниям еще и подобного рода. В данный момент носил он на левом плече шарф зеленого цвета с вышитыми золотой нитью листочками канюшины – дар некой пани Марлены из Стрешина, покровительницы изящных искусств и супруги тамошнего воеводы.

Но одно дело – элегия или баллада, и совсем другое – поэма или, как говорят шпильманы [2] , песнь. Тут нужно мастерство, отточенное с годами, и, самое главное, много свободного времени. Да, еще немаловажный атрибут успешного труда с пером и пергаментом – крыша над головой, и не где-нибудь в хлеву, крытом соломой, а, желательно, уютная комната с жарко натопленным камином. А если ко всему этому прибавить теплый плед на ногах и чашу подогретого и сладкого вина, то зависть соперников-стихотворцев, восхищение панночек и жгучая ревность их мужей гарантированы.

По крайней мере, пан рыцарь Годимир свято в это верил.

Вот только чаще ему доводилось проводить время не в тепле и уюте, а в сырости и поскрипывающем дорожном седле. Одна была надежда на летнее тепло, отдых в душистом стогу где-нибудь на славящихся укосом лугах Заречья – края богатого и обильного – в обществе восхищенных рыцарскими подвигами поселянок, а то и какой-нито благородной панянки. А если не одергивать коня-мечту, то в грядущем маячит даже встреча с королевной, благо между реками Словечной и Оресой каждый пан, чьи владения простираются больше, чем на три дня пути, носит королевский титул…

Но вместо этого… Выбор – ночуй в лесу под дождем или трясись в седле, опять-таки под дождем, с тем, чтобы к утру достигнуть жилья. Просто глаза разбегаются!

Рыцарь сплюнул в сердцах на покосившийся корявый плетень, поглубже натянул вымокший капюшон, настойчиво, правда и без излишней жестокости, толкнул коня шпорами. Жеребец, ставший за утро из темно-рыжего вороным, фыркнул, тряхнул горбоносой головой и нехотя поставил копыто в кажущуюся бескрайней лужу. На самом деле это даже была не лужа, а равномерно залитая мутной водой площадь перед местной корчмой. Туда Годимир стремился всей душой, еще от околицы заприметив отсыревший пучок соломы на длинном шесте. До желанной цели оставалось совсем немного – форсировать водную преграду.

Боевой конь с рыцарем на хребте добрался уже до середины лужи, а вьючный меринок, натягивая чембур [3] , только заходил в воду, когда дверь корчмы распахнулась и из нее вылетел человек. Следом выглянули два крепыша – судя по похожим, как горошины из одного стручка, физиономиям, отец и сын.

Выброшенный

в три быстрых шага преодолел расстояние между порогом и берегом лужи, но остановиться не сумел, хотя отчаянные телодвижения свидетельствовали, что старался изо всех сил, и ухнул с размаху в жидкую грязь. При этом рыцарь поразился неумелому падению – поджарый, словно охотничий пес, парень вместо того, чтобы упасть на руки, изогнулся неловко и, перекувыркнувшись через плечо, хлопнулся навзничь. Если бы на землю, отбил бы нутро напрочь. Ребятня, мутузящая друг дружку в придорожной пыли, падает сподручнее.

По бескрайней луже пробежала волна, высоко всплеснулась у берегов, вернулась и накрыла несчастного с головой. Только пузыри пошли. Над водой остался лишь продолговатый предмет, в плавных очертаниях которого Годимир различил благородный облик цистры [4] .

– Пан рыцарь! – воскликнул тем временем заметивший нового посетителя корчмарь. – Счастлив тот день, когда такой гость переступает порог моей убогой избы! Ясько, что встал столбом? Да помоги же ты ясновельможному пану!

Здоровенный – хоть в телегу запрягай – хозяйский сын опрометью бросился придержать стремя Годимиру. Из лужи донесся выворачивающий нутро кашель. Обладатель цистры вынырнул и стал отплевывать проглоченную воду пополам с соломенной трухой и головастиками.

Годимир спешился.

– Проходи, проходи, пан рыцарь, – суетился хозяин. – Ясько коней обустроит и седло принесет просушиться, и все снаряжение твое тоже… Да заходи же, не стой под дождем, ясновельможный пан, за что нам только с небес наказание такое?

Молодой человек не спеша отстегнул притороченный к седлу меч, взял его под мышку.

– А это что за гусь? – кивнул он на стоявшего по колено в воде и отхаркивающегося парня.

– А-а, лайдак! – отмахнулся хозяин, а Ясько, руки которого были заняты поводьями Годимировых коней, плюнул под ноги в знак глубочайшего презрения. – Шпильманом назвался. По говору вроде благородный господин. Из орденских земель. Ел, пил, ночевал, а как время расплатиться пришло – «я вам песенку спою». Траченная душа! Знаем мы таких – не впервой!

Годимир глянул на «лайдака», но тот гордо отвернулся, изучая затянутое тучами небо, словно был выше мелочных внутрикорчемных свар.

– Эй, приятель, – тихонько окликнул его рыцарь. – Если у тебя плохо с деньгами, могу помочь.

Взгляд мокрого оторвался от созерцания хлябей небесных, и в нем промелькнула заинтересованность.

– Каким же образом?

– Пан рыцарь! – не преминул вмешаться корчмарь, желая напомнить, как следует обращаться к благородному господину.

Но слова его пролетели мимо ушей музыканта.

– Как? – повторил он с нажимом.

– Продай мне свою цистру, – палец Годимира указал на коричневатый, натертый воском бок, даже в пасмурный день лучащийся нежным светом.

Глаза мокрого округлились:

– Продать? Продать… – Он нахмурился и пожевал губами, как бы обдумывая предложение. – Нет. Пожалуй, продать я ее не могу. Дорога как память. А вот сменять – сменяю.

– На что? – оживился рыцарь.

– А вот на эту штуковину, что у тебя под мышкой, пан рыцарь, – шпильман в свою очередь ткнул в край черных кожаных ножен, виднеющихся из-под рогожи, намотанной нарочно от сырости.