Партизаны Е.И.В.
Шрифт:
– А если бы не сумели какого часового снять? Тогда что, уличные бои?
– возразил Иван Лопухин.
– Извини, но сейчас не восемьсот первый год, чтобы в штыковую ходить.
– А как сейчас их ловить?
– Зачем ловить, друг мой Теодор? Вот же они, как на ладони, - старший лейтенант румян и свеж, будто не случилось бессонной ночи у костра в компании друзей, хорошего вина и трубки. Одно из преимуществ холостого человека - чем больше усилий по растрачиванию здоровья, тем меньше оно страдает. Видимо, не расходуется на жестокую и бесконечную войну с угрызениями совести.
– Тем более это не французы, а неаполитанцы из корпуса Ожеро. Бабские чулки на
– Это гамаши.
– Да? Я думал, обычная линейная пехота.
– На ногах гамаши. Не чулки это.
– А похоже. И всё равно неаполитанцы. Вот артиллеристы, те точно французские.
Фёдор Иванович не ответил, лишь тихо чертыхнулся, прихлопнув на щеке надоедливого слепня. Так уж получилось, что неприятель занял единственную дорогу, ведущую к зажатому со всех сторон болотами полю, и заросли камыша остались последним подходящим для наблюдения местом. Подходящим, но слишком неприятным из-за обилия кусачих насекомых. Ничего, и это Наполеону зачтётся в вину...
– Федя, давай ракетами по пушкам бабахнем?
– Двумя оставшимися? Они же зажигательные, ещё хлеба спалим.
– Плохо.
Рожь сжигать Лопухину не хотелось, тем более неаполитанцы работали столь бодро и весело, кое-где даже с песнями, что не стоило отвлекать - самим легче, если снопы уже на телегах. Да и не вояки они... так, погулять вышли. Разбегутся после первого же выстрела. Эх, если бы не батарея, развёрнутая жерлами в сторону предполагаемой опасности. И ведь угадали, мерзавцы, кавалерии больше негде наступать. Ну не по болоту же?
– Сволочи.
– Что?
– переспросил старший лейтенант.
– Закопались, говорю.
С недавних пор французы переняли привычку окапываться при любом удобном случае, и сам чёрт их нынче из земли не выковыряет: мелькнёт порой кто-нибудь, и снова спрячется как мышка в норку. Научены горьким опытом, однако. Раньше, пока догадаются, что под обстрелом стоят, получалось до половины орудийной прислуги выбить, а сейчас... Ну не штурмовать же их, в самом деле, чтобы вылезли?
Фёдор Иванович наклонился, чтобы поправить завязки плетёных из лозы мокроступов, закреплённых на сапогах. Не самое лучшее средство для передвижения в камышах с точки зрения скрытности, но без них провалишься в болотину по пояс, а вездесущие пиявки постараются воспользоваться моментом. В отношении здоровья, конечно, пиявки пользительны, но ведь норовят залезть в места, природой предполагаемые к особому сбережению.
Пока командир возился с намокшими верёвками, Лопухин продолжал рассматривать в бинокль поле с копошащимися неаполитанцами и артиллерийскую позицию. Хорошо сидят!
– Смотри! Что он делает, сука?
Возглас старшего лейтенанта заставил командира батальона поднять голову и замереть в такой нелепой позе, а повыскакивавшие из окопов французы суетились возле пушек. И гулкий топот множества конских копыт не оставил сомнений в их цели. Из камышей плохо видно, но звонко протрубивший охотничий рожок развеял последние сомнения - лишь в шляхетском ополчении пренебрегали сигнальными горнами в желании жить и воевать по примеру благородных предков.
Мощно бабахнуло и окуталось дымом первое орудие, скорее всего гаубица, за ней затявкали четырёхфунтовки. Семь пушек прямой наводкой на узкой дороге... Картечь визжит, только пролетая рядом на поле боя, а чуть в стороне, откуда наблюдали Толстой с Лопухиным, её не слышно, всё сливается в сплошной рёв, заглушающий иные звуки. Все звуки, включая ржание умирающих лошадей и человеческие крики. Ничего не видно, но они есть, эти
– Давай, Ваня!
– отдача толкнула капитана в плечо, и человек в синем мундире упал лицом в зарядный ящик.
– Дава-а-а-й!
– Даю, чего уж...
– старший лейтенант взял на мушку спину размахивающего саблей офицера и мягко потянул спусковой крючок.
– Готов, собака!
Теперь рукоятку затвора на себя, повернуть вниз... чавкнула упавшая в воду дымящаяся гильза... поднимать некогда... Воткнуть следующий патрон... Выстрел. Опять зарядить. Выстрел.
– Ванька, справа!
Тело разворачивается само, независимо от команд головы. Застывшее удивление на лице бегущего с поля неаполитанца. Выстрел. Кивер с жёлтым ромбиком вместо карды покатился по траве, подпрыгнул на кочке, и упал в свободное от тины и камышей оконце. Закачался... этакий корабль спокойствия среди житейских бурь. Кстати, а почему фуражир побежал не к артиллеристам, где сложены ружья [6] , а в болото?
6
В реальной истории в некоторых полках Неаполитанской армии оружие солдатам вообще не выдавали, чтобы многочисленные дезертиры наносили казне наименьший ущерб.
Ага, вот и причина - рубка уже на самой батарее, и французам ничего не светит. Вообще ничего, так как польское ополчение не в состоянии кормить пленных. Просто не берут, и, будучи частными лицами, не несут за это никакой ответственности. Из свалки вылетел пан Пшемоцкий на вороном жеребце - саблей машет картинно, весь в чужой крови, хоть сейчас переноси его на батальное полотно...
– Убью, суку!
– сшибая с ног улепётывающих от поляка неаполитанцев, капитан бросился к шляхетскому предводителю.
– Расстреляю!
Не добежал, помешали моркоступы. Толстой упал, выставив винтовку, а рука потянулась за патроном. Старший лейтенант навалился на командира:
– Фёдор, ты сдурел?
– Я сдурел?
– Толстой повернул искажённое злобой лицо.
– Он сколько народу под картечью положил?
– Своих?
– Нет, твою мать, обезьян заморских!
– Имею ли я видеть перед собой пана Сигизмунда Пшемоцкого герба Радом?
Гордый и надувшийся от осознания собственной доблести предводитель ополчения повернулся к младшему лейтенанту Нечихаеву, по важности случая надевшему извлечённые из походного мешка награды:
– Михаил Касьянович, зачем такая официальность? Сегодня празднуем замечательную победу!
Мишка остался невозмутим:
– Вы арестованы, господин Пшемоцкий.
– Я?
Громкий стук выпавшего из руки стакана.
– Извольте сдать оружие. Ну?
Лязг винтовочных затворов.
– Да, конечно... В чём меня обвиняют?
– Вам объяснят. Позже. И не здесь.
Глава 7
Два всадника неторопливо ехали по лесной дороге. И правда, куда торопиться? Ведь это не Санкт-Петербург с его стремительным течением столичной жизни, и не Париж с вечным желанием успеть вкусить все запретные плоды и понадкусывать плоды разрешённые. На войне хочется растянуть вдруг выпавшее мирное мгновение до бесконечности, потому что не так уж часто оно случается.