Партизаны Е.И.В.

Саргаев Андрей Михайлович

– Ненавижу, поляков, пся крев! Представляете, Денис Васильевич, они почти тридцать лет прельщали мою православную душу ложными посулами, и лишь кровь истинного сына Отечества нашего... Кстати, а вы согласитесь стать моим крёстным отцом?

Забегая чуть вперёд.

Документ.

"Рассмотрев прошение Красной Гвардии старшего сержанта Сергея Андреевича Ртищева о восстановлении в дворянстве Российском, не находим к тому препятствий."

Сов.

Мин Российской Империи, 1808 года, января 5 числа. (резолюция рукой Его Императорского Величества - "Не возражаю. Павел.")

Документ.

"Дело в отношении шляхтича Гродненской губернии Сигизмунда Каземировича Пшемоцкого прекратить, в связи с отсутствием оного в числе подданных Российской Империи."

Министр В.Д. Платов М.И. Министр Г.Б. Бенкендорф А.Х.

– Ваше благородие, - вернувшийся с рыбалки Кузьма притащил десятка три крупных сорожек на кукане, но, несмотря на приличный улов, выглядел встревоженным.
– Денис Васильевич, стрельба с северу слышна.

Новый Устав допускал в военное время называть офицеров по имени-отчеству, но партизан позволил себе такое в первый раз. Напугался неведомой опасности, или наоборот, становится полноценным солдатом? И какая ещё, к чёрту, стрельба?

– Не слышу.

– И я тоже, - подтвердил Пшемоцкий.
– Уж не пьян ли ты?

– Без командиров пить грешно и неприлично, - оскорбился Кузьма.
– Да вы сами послушайте.

– Будешь мне тут сказки рассказывать, - проворчал Давыдов, и жестом остановил собирающегося что-то сказать Пшемоцкого.
– Подождите, Сигизмунд Каземирович...

Да, партизан оказался прав - откуда-то с севера доносилась частая ружейная стрельба. На самом пределе слышимости, потому не удивительно, что за разговором на неё попросту не обратили внимания. Бумкает где-то потихоньку... может это у лошадей животы пучит?

– Пропал обед.
– Сигизмунд Каземирович, просивший больше никогда не называть его паном, посмотрел на рыбу, плюнул в костёр, и ударил кулаком о ладонь.
– Надо спешить. Вдруг это кто-то из наших воюет?

– А мы сунемся, и все планы порушим, - усмехнулся капитан-лейтенант.
– Стоит ли мешать проведению операции?

– А мы не помешаем, ваше благородие, - вмешался Кузьма.
– Выручим - кулибинок-то совсем не слышно, только французы палят. У наших голос басовитый, а те как моськи лают.

– Точно говорю - на помощь спешить надо, - оживился бывший поляк.
– А винтовок не слыхать, потому что патроны кончились.

– Тогда седлаем, - решил Давыдов.
– бей их в песи, круши в хузары!

– Точно!
– Пшемоцкий покосился на командирского денщика и заржал во весь голос.
– Покажем супостату

кузькину матку бозку!

К месту побоища не успели совсем чуть-чуть. Или успели вовремя, если посмотреть на ситуацию с другой стороны - маленький отряд из трёх человек вылетел на место разыгравшейся трагедии в самый последний момент, и Денис Васильевич с ходу стоптал конём солдата в синем мундире, попытавшегося поднять ружьё. Немного приотставшему Пшемоцкому повезло больше, и сейчас он крутился в седле, схватившись одновременно с двумя французскими гусарами. Но Кузьма не одобрил развлечение Сигизмунда Каземировича, и несколькими выстрелами лишил того соперников.

– Что творишь, мерзавец?
– оставшийся без соперников Пшемоцкий зло оскалился и поднял коня на дыбы.
– Да я тебя сейчас...

– А ну прекратить!
– Давыдов погрозил бывшему шляхтичу кулаком, спешился, и склонился над сбитым с ног французом.
– Смотрите-ка, вроде бы живой.

– Добейте.

– Экий вы кровожадный, - усмехнулся капитан-лейтенант.
– Что за манеры, Сигизмунд Каземирович?

В это время пленник открыл глаза и закашлялся. Струйка крови из уголка рта пробежала по многодневной щетине.

– Не жилец, сломанные рёбра всё унутрях проткнули, - заключил Кузьма, и вернулся к увлекательному занятию, заключавшемуся в потрошении солдатских ранцев.
– Может и вправду добить? Не дело, когда христианская душа мучается.

– Не умничай! Воды ему дай.

– А разве можно?

– Ему уже всё можно.

Петров немного поворчал, стараясь, чтобы командир этого не услышал, и протянул вместительную флягу. Судя по запаху, совсем не с водой. Но живительная влага помогла, и француз заговорил.

Его рассказ удивил Дениса Васильевича. Выяснилось, что ни партизаны и ни русская регулярная армия не являлись целью батальона наполеоновской гвардии. Наоборот, они атаковали своих собратьев по оружию, если так можно выразиться, с одной единственной целью - добыть пропитание. Оголодавшие "старые ворчуны" положили глаз на гусарских лошадей, но справедливое требование пустить десяток-другой на жаркое встретило непонимание, результатом чего стала ожесточённая битва с печальным исходом для обеих противоборствующих сторон. Гвардейцы неплохо держались против кавалерии, разменивая жизнь на жизнь, а уцелевшие...

Тут француз прервал повествование и улыбнулся через силу:

– Я рад, что умираю от руки русского офицера, месье.

– Конские копыта не слишком-то похожи на мои руки, - возразил Давыдов.

– Знаю... Но вы же не откажете в милосердии?

Проявлять милосердие не пришлось, наполеоновский гвардеец умер сам во время сильного приступа кашля. Капитан-лейтенант закрыл покойнику глаза и окликнул денщика:

– Кузьма, похоронить нужно.

– Всех?
– охнул партизан и обвёл взглядом поле.
– Да их тут тысячи три, ваше благородие.