Паргелион

Тормент Аня

— Тааак, — протянула М3. — Оружия у тебя нет?

— Отобрали, — обречённо сказала девочка и вдруг поняла, как сильно ей хочется пить. Кривозубый воды ей не дал, а со вчера ничего не осталось.

Медея на время затихла. Дара тоже молчала, усевшись на земляной пол. Она стала проваливаться в сон. На обдумывание происходящего сил не было совсем, и она уснула сразу, почти мгновенно.

Проснувшись, как показалось, минут через пять, девочка заметила, что тусклый свет, проходящий сквозь доски и растворяющийся в темноте ямы, окрасился в розовый. Закат или рассвет? Сквозь щели летели вниз

мелкие снежинки, лёгкие, воздушные.

Дара закашлялась. Гортань горела огнём. Она села, покрутила головой, потёрла виски. Впервые, может быть, за все эти дни она вдруг подумала о смерти. Странно, но до этого момента девочка не могла признаться сама себе, что всё происходит взаправду. Не может этого быть. Не могли все в деревне быть мертвы. Наверняка мать уже проснулась и готовит завтрак, и Кий несёт воду из колодца, и остальные просыпаются, и лает, не затыкаясь, соседская собака. За окном снег, и сосед чистит свой двор, что-то бурча под нос. А она в этой яме просто по недоразумению, по чьему-то недомыслию, по ошибке или злой шутке. Но скоро, очень скоро это изменится. Ошибка будет исправлена, и всё вернётся на круги своя. И останутся где-то в прошлом и яма, и Кривозубый, и говорящая коробочка, и всё будет как прежде.

Только в этот самый момент, наблюдая, как падает сверху лёгкий снег, она поняла, что не будет. Не будет уже ничего как прежде. И она, верней всего, умрёт здесь, в яме, в деревне чужаков, в компании коробочки, которая утверждает, что её зовут Медея, а, скорее всего, является плодом её больного состояния и усиливающейся горячки.

Дара проваливалась, всё больше вязла в болоте собственных мыслей, образов, воспоминаний и представлений. Кажется, временами она разговаривала с Медеей, но делала это бессознательно, в забытьи. Острое состояние жажды привело в чувство, когда уже стемнело. Кривозубый не пришёл. Наверное, решил бросить её здесь умирать.

На следующее утро ей стало лучше. Не горело горло, не стучал молот в голове. На душе было спокойно. Если умирать, то вот так.

Но вскоре послышался звук отодвигаемой доски.

— Эй, девка! Ты там не померла?

Подумала, может, не отвечать? Но всё же крикнула, насколько было сил, и услышала скрежет цепи.

— Залезай.

Она подползла к доске, залезла и вспомнила — коробочка! Оставить или взять? Что, если она не вернётся?

— Ты там уснула, дура?

Грубый окрик отрезвил её. Дара быстро засунула коробочку в карман рубахи и натянула куртку.

Щурясь от света, девочка сползла на снег. Встать сил не было. Кривозубый подтолкнул её ногой.

— Наподдать бы тебе, но, я смотрю, ты уже не выдержишь. На, пей.

Он поднёс флягу к её рту и влил туда немного воды. Дара жадно втянула в себя жидкость, закашлялась.

— Ну и вонь от тебя. Вчера меня не было, — пояснил Кривозубый любезно, — не мог тебя покормить. Вставай, отведу в сарай, а то в яме ты сдохнешь не сегодня завтра. Надо было так и поступить, но мало ли, может, ты ещё на что мне сгодишься. Вставай, если не хочешь тут валяться, я тебя не потащу.

Дара, собрав последние силы, поднялась на ноги.

— Вот, глотни ещё. — Кривозубый глядел на свою пленницу с отвращением. — Помоешься. А потом будешь делать, что я скажу. С

этого дня ты моя собака, ясно? Захочу — буду тебя бить, захочу — покормлю. Скажу загрызть кого-то — и ты загрызёшь или сдохнешь. Тебе ясно? — повторил Кривозубый.

— Ясно, — прошептала Дара сквозь зубы.

— Вот и хорошо. Топай за мной.

Что-то случилось с ним за эти два дня. Неуловимая перемена. Она чувствовала это спиной, когда Тайс подталкивал её в нужном направлении. Взгляд был жестокий, по-прежнему холодный, только теперь в нем появилась тень, как будто смотрит и не Кривозубый вовсе, а кто-то другой. И этот другой ещё страшнее Кривозубого.

Мысленно она поздравила себя, что всё же затолкала коробочку под одежду. И молила всех богов, которые, может, существуют, чтобы она, коробочка, не подавала голоса. Но та молчала.

Показался тот же двор из нескольких домов. Прохожие рассматривали её, и она чувствовала спиной их омерзение и жалость. Бесполезно просить у них помощи. Опустив голову, несчастная пленница шла вперёд, ориентируясь по тычкам Кривозубого.

Завернули во двор, и Дара, стараясь не поднимать лица, заметила сложенные поленницы, несколько детей лет пяти, возившихся в грязи, женщину, что мелькнула и скрылась в окне бревенчатого дома, мужика в обтрёпанной фуфайке, рубившего дрова, ощутила запах жареного мяса и каши.

Построек во дворе оказалось много. Среди домов один выделялся особенно. Дара не успела рассмотреть его хорошо, но заметила, что в нём два или даже три этажа, а окна украшены узорчатыми ставнями. Были внутри двора и небольшие сарайчики, пристройки, избы на одну-две комнаты, к одной из которых и повёл её Кривозубый. Таких больших дворов не было в их деревне, а ведь она видела много, много домов, когда они ехали сюда. А это значит, что чужаков намного больше, чем их. «Было их», — поправила она себя, и в груди от этой мысли что-то сжалось, трепыхнулось и снова спряталось.

Они оказались в небольшом чуланчике с малюсеньким оконцем, через которое еле-еле пробивался тусклый свет. Тут же Тайс пнул девочку ногой так, что она повалилась на выщербленный дощатый пол и ударилась о него носом. Потекла солёная струйка крови.

— Теперь ты живёшь здесь. Это твоя конура. Тебе ясно? — как будто рассказывая ей будничные новости, сообщил Кривозубый. — Рот раскрывать не надо, пока я не позволю. А то останешься без зубов. А тогда чем тебе грызть косточки, собака?

Он вышел из каморки, не потрудившись закрыть за собой дверь, а вскоре притащил лохань и налил в неё несколько вёдер воды.

— Помойся.

Дара, начав было снимать грязную мокрую одежду, тут же вспомнила, что спрятано в кармане рубашки, и уставилась на Кривозубого, ожидая, что тот оставит её в одиночестве.

Тайс только усмехнулся. Девочка поняла, что ещё изменилось: его борода была подстрижена, и теперь лучше виднелись квадратный раздвоенный подбородок и худые щеки. Шрам принял отчётливую форму.

Кривозубый заметил, на что направлен её взгляд, и отвернулся.

— Хватит пялиться. Твоя работа, между прочим. Думаешь, мне интересно смотреть на твои прелести? Ты страшная, грязная, как подзаборная падаль, да ещё худая, как палка. Думается мне, там и глядеть не на что.