Парадиз

Бергман Сара

Каждую неделю они таскались по больницам. О Наташкином пороке сердца все забыли, будто и не было ничего. Стало не до того. Ребенка надо было обследовать, брать анализы, колоть прививки. И на все это существовали графики.

В квартире не было ни минуты покоя.

Ребенок орал днем. Ребенок орал ночью. Александр уже так привык к этому звуку, что просыпался, когда тот вдруг замолкал.

Жизнь превратилась в бесконечную нудную тягомотину. От которой уставала не только Наташка, но и он сам. А каждый раз, когда он отлучался вечером, и жена спрашивала

куда, слушая с каким-то безразличием придуманное вранье, она лишь на минуту отвлекалась, подняв голову над ребенком (которого в этот момент или купала, или кормила), смотрела на него. А потом кивала и возвращалась к сыну.

Первые месяцы Александр чувствовал себя одиноко как никогда. Сам себе он казался брошенным и несчастным. А семья его уже какой-то пустой формальностью, будто он гость в собственном доме.

Хотя в последнее время они не так уж и часто виделись с Ноной. Тем более что к тому времени он понял, что не один он у нее такой «красивый».

А еще через два месяца впервые улыбнулся Славка. До того Александр даже никогда не называл его по имени. Будто подсознательно избегал. Ну ребенок и ребенок: уйми ребенка, у тебя ребенок плачет, давай я с ребенком погуляю.

И к кроватке без надобности не подходил. А тут вдруг Наташка подвела и показала:

— Смотри.

Он посмотрел, и у него впервые екнуло — радостно, счастливо забилось — сердце: это же его — Александра Дебольского — сын! Маленький, осмысленный, на него похожий.

Улыбается.

36

Жену Попова хоронили на майские праздники. Как раз тогда, когда весь город залило горячим, желтым солнечным светом. Остро запахло весной, и на городских клумбах расцвели самые первые тюльпаны.

Похоронная процессия вилась черно-серой ленточной змеей по узким кладбищенским тропинкам, а над ней стыло яркое, остро-голубое, почти летнее небо.

Лёля Зарайская щурилась от бьющего в глаза солнца. Вскрылись реки, дул ледяной ветер — и она куталась в короткий черный пиджачок. Длинная пышная юбка ее была положено-черной. Как и платок на шее, и перчатки, и обувь на высоких острых каблуках, уже чуть забрызганная в грязных кладбищенских лужах. Только длинные золотые волосы на похоронах казались неприлично длинными, неприлично золотыми.

Жена Попова умерла почти внезапно: за один скоротечный месяц. Еще в марте, казалось, была совершенно здорова. Немного кашляла, но за последние полгода у нее было два воспаления легких, врачи говорили: остаточное явление.

Остаточное явление — остаточное явление — а потом сразу рак: четвертая стадия. Одно легкое полностью заполнено жидкостью. Оперировать нечего и бесполезно. Остается полгода химиотерапии и мучительная кончина где-то в сентябре-октябре.

Этого, впрочем, удалось избежать. На первой же химии инсульт — полсуток в коме — и смерть.

Похороны пришлись на воскресенье. Совпавшее с родительским. Кладбище было полно народа, толпящегося у входа и на широких аллеях, оживленно, хлопотливо

скупающего пластиковые цветы, с истым тщанием выбирая скромные венки:

— Нет-нет, девушка, мне вот те — голубенькие…

— А эти сколько?..

— Ой, нет! Эти уж как-то очень дешево смотрятся, дайте мне подешевле: вон те красные.

Немолодые женщины уже, неловко протискиваясь между оградками и тяжело наклоняясь, мыли скомканными мокрыми тряпками запыленные с зимы надгробия. И медленно, тяжно вилась над макушками и деревьями мелодия аккордеона. Высоко-пронзительные переливы разливались в холодном кристально-чистом воздухе. Тянущуюся за гробом процессию окутывала странная, неестественно праздничная атмосфера.

Черно-скорбные люди плакали, и перед ними расступались вереницы бабушек и женщин с пышными букетами и венками из горящих на свету остро-цветастых пластиковых цветов. Каркали вороны, около громадных куч собранного с зимы мусора пробивалась первая зеленая трава. Набухали почки.

— Холодно, — вполголоса сказал Дебольский, ежась в слишком легкой для такого дня куртке. И в составе скорбной процессии обогнул женщину с ярко-розовыми цветами, прижимавшую к себе маленькую — лет пяти — девочку в шапке с помпоном, с сиренево-голубым венком в руках, еще не понимающую того, но уже влившуюся в ритуальную пляску поколений.

Зарайская, глядя куда-то в сторону, на медленно проплывающие мимо них надгробия, задумчиво кивнула. Но ему показалось: она не слушала.

На похороны пришел весь отдел тренинга. Узнали вчера вечером: всех обзванивал сам Сигизмундыч. Который шел теперь впереди, сразу за родственниками, которых, в сущности, считай, и не было: две хромающие старухи, один — тоже немолодой — мужчина. Попов с женой жили одиноко.

Для всех произошедшее стало неожиданностью: ни сам Попов, ни Зарайская, ни шеф так ничего и не говорили. Ванька задним числом ушел в отпуск. А потом сразу случились похороны.

Дебольский, который не видел его две недели, подошел выразить соболезнования: еще у дома, когда все ожидали выноса гроба. Подумал, что нужно спросить, поговорить. Может, чем-то помочь.

Ваня Попов стоял, держа открытой подъездную дверь. Какой-то восковой и немного застывший. Лысина его потускнела и почти не отражала солнца. Лицо, к которому Дебольский так привык за годы совместной работы, теперь почему-то напоминало гладкую, глянцевую игрушку-пупса. Будто это сам Попов умер и бережно приготовлен к погребению.

— Вань… — и пока Дебольский говорил все положенное в таком случае, тот смотрел на него с тихой отрешенностью, добрые, чуть навыкате, глаза за линзами очков рассеянно блуждали.

А когда Дебольский замолчал — тот улыбнулся: ровно и дружелюбно, не слишком показывая зубы (чтобы улыбка не казалась оскалом), но и не сжимая губ (чтобы не выглядеть напряженным), — и с видимой дипломатичной обязательностью кивнул:

— Спасибо. Мы вам завтра перезвоним. — Улыбки тренеров ООО «ЛотосКосметикс» можно было патентовать как торговый знак.