Парадиз
Шрифт:
Но постепенно это улеглось, давящая муть зыбью осела на дно, и все начало возвращаться на круги своя. И суматошно нервозная, восторженная присутствием Жанночка, первой отошедшая от серой хмари близкой смерти, снова шумным волчком закрутилась вокруг стола Зарайской.
Которая обрела в ее глазах божественный статус, окуталась флером сакральности. И, как любое божество, тут же начала обрастать мифами.
Жанночка почти все время говорила о Зарайской. И почти всегда какую-то ерунду. Когда она открывала рот, Дебольский обычно выходил: слушать ее было как-то неловко. Как
Вот и Жанночка в наивных, полных восторга сплетнях своих говорила о ком угодно, только не о настоящей Зарайской.
Как ни смешно, выдумывала и Эльза Анатольевна. Но непростая Зарайская ее, наверное, пугала. И хотя та относилась к Эльзе ровно, даже сочувствующе и много раз — Дебольский сам это видел — пыталась сделать шаги к сближению, та неизменно понимала, а даже и воспринимала ее превратно. Будто видела на месте Зарайской что-то другое, накрепко связанное с собственными фантазиями.
И тоже распускала сплетни. Только в отличие от Жанночки по большей части, не то чтобы злые, но явственно осуждающие. Боязливо укоряющие, недоуменные. Так, наверное, язычники в суеверном страхе говорили о молнии. Объясняя ее тысячью разных причин, не имеющих отношения к действительности.
И, что странно, говоря о Зарайской, она неизменно упоминала некую «Ольгу Георгиевну». Загадочную, пугающую подсознание женщину, чье имя никому в офисе не было знакомо. О которой никто не знал, не слышал. И потому, вежливо кивая, люди даже не понимали, о ком так долго и пространно ведет речь эта нелепая, живущая в собственном мире, женщина.
Отчего складывалось ощущение, что Зарайских в конторе две, и обе они не имеют ничего схожего с настоящей. Рисуясь только женской, непробиваемой в основательности своих иллюзий, фантазией.
Сама же Зарайская ко всем относилась с каким-то ровным изучающим пониманием. Отстраненно ласкова была с Жанночкой. Сочувствующе деликатна, с долей разочарования в глубине дымных, плещущих волнами глаз, с Эльзой Анатольевной.
Издалеко внимательна с Поповым.
Попов вышел на работу уже в понедельник. И никто тогда не стал ничего спрашивать или советовать, все понимали: ему невмоготу сидеть одному дома. Удивительно тактично подошел к делу Сигизмундыч и при общих разносах подчиненным ни слова не говорил в сторону Попова. И тот целыми днями сидел за своим столом, молчал, уткнувшись в монитор. Делал что-то, хотя никто не знал, что именно.
И, как никогда прежде, он стал походить на привидение. Даже веселая лаковая лысина его поблекла, перестала так отражаться в искусственном свете. А может, дело было в том, что лампы перестали включать: в город наконец пришла весна.
И при вялой прострации Попова, при потерянности Волкова, в самое сердце сраженного новым романом его сумеречной мечты, в тренерском отделе, казалось, воцарилась одна она. Лёля Зарайская.
Горько-сладкий аромат духов повис с воздухе, осел на одежде, причудливо остался
В глубинах слуха трепетал шелест ее юбки. Голос и смех. Словно она всегда витала где-то тут, рядом, даже когда ее не было, и она вела занятия в большом или малом конференце. Даже в те два дня, когда приезжала группа, и они практически не видели Зарайскую. Она оставалась здесь. С того самого момента, когда по утрам открывала входную дверь:
— Бонжур!
И окидывала офис дымным, мелко искристым взглядом цвета воды.
А на столе ее сменялся калейдоскоп цветов. И Волков — влюбленный по уши дурачок Волков — каждый раз бросал на них больные, страдающие взгляды.
Впрочем, возможно, некоторые из них приносил и он. Зарайская никогда не спрашивала и не интересовалась, кто оставил для нее:
тридцать одну алую розу в хрустящем прозрачном свертке,
экзотическую охапку орхидей,
скромные, но постоянно сменяющиеся тесно толкотливые охапки тюльпанов.
Впрочем, эти, скорее всего, оставлял Азамат. Который теперь появлялся в отделе и подолгу разговаривал с ней в коридоре. Или приходил под каким-то явно надуманным предлогом, что-то обсуждал. Так низко наклоняясь к ее столу, что ничего невозможно было расслышать. Стоял возле нее в коридоре, и со стороны было видно, как касался ее руки, плеча, спины.
И, видимо, между ними еще не было главного — того самого, ради чего зачинаются подобные отношения, чего ждут оба участника, что в конечном счете является начальной и конечной целью, — секса.
Они ждали.
И это напряженное ожидание висело в воздухе, передавалось, отзванивало в нервах. Дебольский чувствовал его. Ощущал. Каждый раз, когда она садилась напротив него в кафе и сжимала колени, выдвигала бедро, закидывая ногу на ногу.
И чуть улыбалась, пожимая острыми плечами. Опираясь на спинку сиденья, давая прорисоваться сени ключиц, выделиться приметным точкам сосков. И в такт ее голосу подрагивала томная сень матовой кожи оголенной шеи.
Когда она говорила:
— Мы просто ходили в кино. — Подавалась вперед, окуная кончик вилки в сладкую, упруго пышную пену сливок, опиралась на игольчато острый локоть. — Было очень мило.
И на губах ее играла блуждающая улыбка.
Она слизывала взбитую белую пену, ненароком, не замечая того, оставляя ее теплую тень на губах. Острым концом вилки размыкала мягкую, сладкую желейную мякоть фруктового мармелада, окунала в густую хмарь сиропа. Вкус которого Дебольский чувствовал на языке. И снова брала в рот, охватывая зубцы, отчего на мгновение мелькал самый кончик влажного, острого розового языка.
Дебольский в последнее время не ел. Брал себе что-нибудь, что подвернется под руку. И оставлял тарелку нетронутой.
А она говорила:
— Ходили в кафе, — и окуналась в сладостную негу пирожного.
— Целовались.
И иронически смеялась журчащим перекатом приливных волн:
— Он хорошо целуется. Вкусно. — Брала в рот кусочек истекающего сиропом мусса. — У него смелые губы. — Нога ее играла полуснятой туфлей. — И ласковые. — В глубине глаз стояла изнывная тень летнего пляжа.