Парадиз
Шрифт:
— Нет, что ты. Извини, это было…
Но она перебила:
— Да нет, тебе интересно. — Повертела за вилку и на мгновение опустила глаза на пирожное: — Корнеев.
Сказала это легко, запросто. Как нечто само собой разумеющееся.
Невнятная котлета с гарниром из зеленого горошка встала у Дебольского в горле:
— Генеральный? — с трудом не поперхнувшись переспросил он и не разжевывая сглотнул твердый комок.
Зарайская согласно повела плечами.
А он поймал себя на смутном чувстве уважения и разозлился. Уважения за что?!
Алексею Петровичу Корнееву было
Но Зарайская то ли не замечала, то ли делала вид, что не замечает его проступивших в мимике не очень и тайных мыслей. Наконец-то глянула на Волкова, улыбнулась ему уголками губ, осчастливив парня, наверное, до поллюционных снов. А потом ровным тоном, так, будто они беседовали уже много-много часов, спросила:
— А ты как? Женат?
— Женат, — машинально подтвердил Дебольский. — И сын есть, — добавил он.
— Молодец. — Зарайская на мгновение подняла глаза. И было в них что-то… но он не смог разобрать что.
— А ты?
— М-м-м, — она не сразу ответила: сжала между небом и языком сладкий кусочек пирожного, отчего губы ее вытянулись, и на щеках проявились ямочки, рассосала и только потом покачала головой: — Нет. — Отрицательно взмахнула вилкой.
— Почему?
— Не хочу, — рассмеялась, глядя в глаза, — пусть меня любят все мужчины. — Она шутила. И снова коротко улыбнулась в сторону Волкова, будто и не ему конкретно, и в то же время ему.
— Саша, — вдруг позвала она тихо и ласково. И у Дебольского по спине побежали мурашки, волосы на руках встали дыбом. А Лёля наклонилась близко к столу, оперлась на него острыми локтями и посмотрела в глаза: — Ну же, расскажи мне о себе. Как ты живешь?
Он не вспоминал о Лёле семнадцать лет — ровно половину жизни. И не мог сейчас понять почему. Приехал в Питер, и будто вся жизнь осталась где-то позади. Как отрезало, и все это было не с ним.
А ведь Лёлька Зарайская, Пашка Свиристельский — все его старшие школьные годы. Девятый — одиннадцатый классы. Все тогда делилось на троих — жизнь делилась на троих.
Они с Пашкой были из «а», Лёля из «б». Но каждый день — в дождь и снег — они вдвоем провожали Лёльку домой. В десятом по средам у «б» класса было на один урок меньше, и они каждую неделю прогуливали физкультуру (а потом копили, скидывались и покупали физруку коньяк), по четвергам наоборот: и тогда они терпеливо ждали у школьных дверей. У них даже не было других друзей, всегда только они трое: не разлей вода.
А когда Лёльку запирали на несколько дней, они тоже по очереди прогуливали школу. И дежурили под ее окнами, крича и подбадривая: покупали ей шоколадки и втягивали на второй этаж за веревку или долго не попадая кидали в окно.
Когда им было по семнадцать, они по очереди учились целоваться в подъезде. Но почему-то Лёлькино пальто с облезлым воротником запомнилось ему куда сильнее вкуса тех поцелуев.
А после настало первое лето после школы. Жаркое лето семнадцатилетия. Вслед за которым Сашку уже ждало место в питерском институте, а Пашка улетал к отцу на Сахалин:
И было последнее лето в Крыму. Их странный парадиз. Где они проболтались почти два месяца: втроем — на жарком пустынном пляже. Не занятые ничем, кроме друг друга.
Лёля лежала на солнце или на воде на своем надувном, желтом — надо же, Дебольский даже подивился этой остро помнимой подробности, — ярко-желтом матрасе. Они пекли в золе картошку, варили в котелке уху из купленной в деревне рыбы.
Целовались и трахались. И, что странно, не было никакой ревности. Даже мысль эта показалась бы им тогда непонятной. Зато было какое-то необъятное море любви, или как они это тогда называли. Они носили Лёльку на руках, делали для нее качели и собирали ракушки. С какой-то сумасшедшей детской восторженностью любуясь веснушками, растрепанными волосами неопределенного цвета, жидкими белесыми ресницами, выцветшими на солнце. Она любила весь мир и всем дарила эту любовь.
Там было столько света. Моря, ветра, жаркого лета. Что все вкупе казалось самым лучшим, самым желанным.
В те дни, когда Лёля отрывалась от своей бесконечной солнечной ванны, ее охватывала необъяснимая жажда деятельности. Она хватала их за руки: Сашку за левую, Пашку за правую. И тащила в горы, в лес. Втроем они излазили все побережье, приходя усталыми, вымотанными. Теряли счет часам и дням. Ночевали в старой, когда-то брошенной рыбаками, хижине. В которой не было даже стекол, смертельно пахло пылью. И из мебели валялся один только ими же притащенный матрас.
Самые томительные, сладостные мгновения жизни Сашка пережил на этом матрасе. Когда Лёля отдавалась им по очереди так долго, как только могли выдержать вчерашние мальчишки. И в этом сладостном бреду дни переходили в ночи, ночи в рассветы. А они только обнимались, целовались и совокуплялись.
И надо же, он все это будто забыл. Как вытравилось из памяти. Было — и не было.
Потом они вернулись в Москву. Парадиз остался где-то там, за спиной. Сашка через два дня уже улетел в Питер. Еще один раз он виделся с Пашкой — лучшим и единственным своим другом с первого класса, — но это было уже на вокзале, за сутки до его собственного отъезда. Тогда они обещали друг другу звонить. Клялись и божились в вечной дружбе.
И, в самом деле, Пашка еще раз звонил: уже с Сахалина. Жаловался на все и вся. Он уже, кажется, ненавидел и отца, и «чертов Сахалин», и заодно мать, которая позволила ему тогда поехать. Потому что там жизнь оказалась еще херовей, чем тут. И он уже жалел, что не поступил в институт, и боялся загреметь в армию.
Саша же только-только вливался в новую жизнь. Питер, институт, тети-дядина квартира. И начинающийся роман с девочкой с филфака (который так ни во что и не вылился, и даже толком не сложился), и он пропустил Пашкины слова мимо ушей. Пообещал позвонить через пару недель. Потом забыл. Еще месяца через три набирал его: один раз попал, когда Пашки не было дома, второй раз никто не взял трубку. В третий телефон оказался отключен, и больше Сашка не звонил.