Парадиз
Шрифт:
И тут он не утерпел.
Вместо того чтобы оттолкнуть, схватил за веревки! Качели дернуло, они закрутились, уволакивая его вместе с собой. Потянули, обиделись, вознегодовали. И горячие от солнца Лёлькины волосы прыснули ему в лицо, попали в рот, заставили зажмурить глаза. Но он не отпускал, упирался ногами, сбивая пятки о гальку. Лёля с визгом прижалась к нему, вцепилась в веревку, пытаясь остановить кручение. И острые колени, горячие локти, маятная тенета юбки забились о его тело.
— Нет-нет, ты что? — звонкий ее крик прокатился по пляжу, а Сашка уже стаскивал ее
Но Сашка нетерпеливо елозил руками по ее бедрам, задирая короткую юбку, чтобы потрогать тот красный треугольник купальника. И Лёлины глаза замерли, посмотрели на него, утопив в прозрачной воде. А губы едва слышно шевельнулись:
— Я хочу еще.
Острые Лёлины локти дернулись в его руках, и кисти обвили шею. Чтобы через секунду она оттолкнулась и обхватила его ногами — щиколотки скрестились за спиной. Сухие потрескавшиеся губы прижались к его.
Покинутые качели обиженно закрутились, забили по ногам. И Сашка подхватил ее руками под бедра, коснулся пальцами влажного от морской воды треугольника купальника. И ему в рот скользнул острый горячий Лёлин язык.
Все вторничное утро Зарайская просидела в кабинете Сигизмундыча. Она откинулась на спинку кресла, разведя руки на подлокотники, свесив ладони, изломанные в кисти. Забросив ногу на ногу, качала на мыске туфлю. И улыбалась.
Шеф вился ужом. Он то хмурился, то принимался что-то горячо озабоченно говорить. То вставал, будто собирался прогнать, потом опоминался — садился обратно. Не знал куда деваться.
А на лице Зарайской отдельцам явственно читалось: «Что ты мне сделаешь, когда я под таким человеком лежу. — А надо было знать Сигизмундыча, чтобы оценить величину его подобострастия. — Развлекай меня. Если я говорю, что мне скучно заниматься подбором — я не буду заниматься подбором. Хочу вести тренинги — ну так обеспечь».
И, судя по всему, шеф решил обеспечить.
Последние дни Сигизмундыч был странно насуплен и, кажется, пребывал не в своей тарелке. На него поглядывали с опаской и недоверием. И, наверное, этим объяснялось то, что Зарайская вышла из его кабинета легко, танцующей походкой, перестукивая каблуками. С планом «оптимизации тренерского отдела» в руках. Будто дитя с новой игрушкой.
Жанночка со своего места бросила на нее вопросительный, полный преданности взгляд. Попов, который уже собирался на обед, засуетился, чтобы не столкнуться с Зарайской в дверях. Из своего кабинета — смежного с общим — потянулись девочки-подборщицы, которые занимались персоналом уровнем пониже.
Зашумели голоса, захлопали двери. Сам Дебольский тоже подумал, что пора бы размяться. Потянулся взять телефон, и тут его окутал тонкий шлейф горько-сладких духов.
Зарайская наклонилась над его столом — кончики волос мазнули по поднятому экрану ноутбука, — и естественно, почти дружески, сказала:
— Сашка, пошли пообедаем.
Часть 2
13
— А ты популярна.
Рука
Сидя, она никогда не разводила колен. Почти всегда закидывала одну ногу на другую, стискивала их между собой и, скрестив щиколотки, заводила под стул. Напрягая бедра и голени, будто мастурбировала. Опиралась локтями на столешницу, подавалась вперед. И вот тогда плечи ее поднимались, талия прогибалась, и линия бедра выставлялась напоказ.
Волков, проходя мимо, обернулся, и шаг его замедлился.
— Популярна. — Она даже не сделала попытки взглянуть себе за спину. Будто и так чувствовала лопатками этот пронзительный взгляд.
Снова замолчала, выжидающе глядя на Дебольского. Перебрала пальцами по столешнице и сменила позу: повернувшись вполоборота, оперлась локтем о стол, — и Дебольскому из-под его края стал виден острый носок нетерпеливо покачивающейся туфли.
А он все не знал, с чего начать, рассеянно уткнувшись в тарелку. Дебольский, как все нормальные люди, купил обед: суп, салат. Перед Зарайской стояла чашка кофе и две тарелки с пирожными: приторно-сладкими, рассыпающимися сахарной крошкой, истекающими глазурью, утопающими в сливках.
Она взяла и покрутила в пальцах маленькую десертную вилку.
— Ну, как живешь? — вдруг решился Дебольский. Получилось банально. Ему показалось, что Зарайская сейчас расхохочется в лицо, и искра смеха даже промелькнула в прозрачных глазах. Но нет. Она только улыбнулась:
— Нормально. — И отщипнула краешек пирожного. С его острого среза упала крошка; Зарайская разомкнула тонкие губы — охватила вилку, облизала сладкий крем.
Колька Волков, сидевший за дальним столом, так и смотрел не отрывая глаз, даже не думая начинать есть.
— Дурачок, — коротко и неожиданно бросила Зарайская очень созвучно с его мыслями. Не поворачивая головы и продолжая смотреть Дебольскому в глаза, и ему странным образом показалось, будто говорит она и не она. — Его скоро уволят.
— Откуда ты знаешь? — Он удивленно выпрямился на стуле. Пожалуй, чуть поспешно: тот скрипнул. Но это же было между собой: просто мужики шутили, смеялись, говоря о Волкове и «директорской подстилке».
Зарайская легко пожала плечами:
— Да брось, это же видно, мертвые души в коллективе всегда сразу заметно. Он не тянет, — в голосе зазвучали стальные нотки, — от таких людей надо избавляться. Теперь пришла я — он уйдет. — И снова взялась за пирожное.
А Дебольский вдруг не сдержал непонятную, рвущуюся наружу досаду:
— Ну, у тебя такое положение, что, пожалуй.
А вот теперь она расхохоталась.
Запрокинула голову, открыв тонкую шею с проступающими жилками. И звонкий смех ее прокатился по маленькому залу кафе, заставив вздрогнуть ожидающих у кассы.
— Хочешь знать, под кем я лежу? — И насмешливо посмотрела ему в глаза.
Александр почувствовал, как впервые, бог знает за сколько лет, щеки его заливает румянец. И поспешил отнекаться, как сделал бы любой на его месте: