Парадиз
Шрифт:
— Я пойду покурю, — сказал Дебольский, замешкавшись у двери в спальню. И сонная Наташка не удивилась: с чего бы это он вдруг по-настоящему начал курить.
Он в одном свитере вышел на плохо отапливаемый балкон. До которого никак не доходили руки, и тот уже семь лет был завален остатками строительного мусора. А остекление, которое планировали менять в первое же лето, до сих пор зияло дырами в плохо пристыкованных рамах и пропускало уличный холод.
Дебольский с удовольствием вдохнул морозный московский воздух. И почувствовал, как шумно, гулко стучит в висках кровь.
Ему
Оставалось два часа до рассвета. Небо, исполосованное мутно-фиолетовыми и блекло-лиловыми лентами облаков, красками которых играла московская грязь и московский смог, будто замерло в ожидании. Впереди был новый рабочий день, и мегаполис притих перед его началом. На улицах не гудели клаксоны, не свистели тормоза. Не включались мегафоны реклам.
Только длинный белесый поток дыма ближайшей ТЭЦ поднимался над сумрачными крышами.
Дебольский поднес ко рту сигарету и затянулся. Выпустил такую же белесую, тонкую, длинную струйку…
Она сидела у Сашки на коленях, прижималась спиной и лопатками. В которые он утыкался лицом и вдыхал горячий, остро-едкий запах пота. Ее полупрозрачная кожа, испещренная солнечными золотыми точками, скользила под пальцами. Жара делала ее податливой и горячей. Тонкая голубая жилка билась на шее, рыжевато-выжженные, в полумраке почти русые, волосы путались у его лица, мешали дышать. Пахли.
Сашка двигался резко и порывисто, жадно хватая за живот, вжимая в себя, с каждым разом входя все глубже. И задыхался в спутанной сени волос.
Стиснул ее бедра, прижал к себе — Лёля судорожно вдохнула, дернулась и убрала его руки.
Она никогда не двигалась, пока не хотела сама. И поначалу — поначалу — всегда просто сидела или лежала, позволяя себя любить. Бесконечно целовать раскрытые ладони с расслабленными пальцами, кисти с сеточкой вен и парой веснушек, локти, плечи. Вылизывать и кусать соски. Долго-долго, пока не надоест. И только смотрела в небо, иногда смыкая полупрозрачные ресницы, протягивала руку другому: Саше или Паше, — смотря по тому, кто был с ней в тот момент, переплетала пальцы. А море облизывало, щекотало ее ступни, покрывая белой пеной.
И только потом вдруг распахивала глаза цвета воды, взбрасывала руку и притягивала к себе. Целовала.
И сейчас вскинула руки, высоко подняв над головой, и подалась назад. Уперлась ногами в привычное ко всему тело матраса, и бедра ее заходили жадно, порывисто. Вперед-назад — вперед-назад… Гибкая поясница с бусинным рядом выступающих позвонков согнулась, ожидающе напряглась, выставляя по-девчоночьи узкий зад. На горячей коже по позвоночнику выступила теплая испарина. Запахло морем и солью. От талии вниз, во впадину между ягодицами, потекла капелька пота.
Лёля нервным острым движением подхватила блеклые, обожженные солнцем волосы, порывисто задышала, судорожно притираясь к нему, движения в поспешном жадном натиске потеряли плавность и ритм. А потом замерла на долю
— А-ах…
И Сашка тоже уже хотел прижаться к мокрым, пахнущим солью лопаткам, чтобы, в свою очередь, сжать ее бедра и почувствовать терпкую острую больную сладость в животе, но ее уже потянул на себя Пашка. Подхватив под узкие выступающие ребра, усадил еще тяжело дышащую, распаренную, себе на колени. Узкие девичьи лодыжки и ступни неловко мазнули по Сашкиным ногам. И длинные Лёлькины волосы разметались по Пашкиному плечу. Губы его нашли ее и принялись целовать. Целовать, целовать…
И Сашка тоже прижался губами к ее коленям. Соленым от моря и пота.
Дебольский простоял на балконе до тех пор, пока небо за чернеющими крышами не стало очевидно светлеть. Синева из облаков ушла, сменившись какой-то блеклой, привычной для Москвы сероватой хмарью, чуть желтеющей у горизонта.
Пальцы у него заледенели и отказывались держать пачку. Только тогда он смог избавиться от напряженного тремора в душе. Гнетущего ощущения, что что-то идет не так, и впереди, за поворотом, ожидает нечто плохое.
Дебольский, затушив последнюю сигарету, выбросил на улицу бычки, чтобы Наташка не увидела, как много он выкурил. Вернулся в комнату, забрался в постель, обнял жену и наконец почувствовал, что все в порядке. Ничего плохого не случилось, не ожидалось. И вообще у него — Александра Дебольского — все прекрасно. У него идеальная, полная жизнь, не хуже, чем у других.
Он вдохнул ее родной запах и мгновенно заснул.
И, конечно, проспал. Утром вскочил не по будильнику, а когда Наташка уже суматошно бегала по квартире, с нелепой поспешностью выволакивая из гардероба первые попавшиеся вещи, придерживая подмышкой осенние сапоги на смену промокшим да так и не высушенным вчера:
— Изнуренков! — будила она громко. — Изнуренков, вставай, время!
Он подскочил и не сразу понял, где находится. Черт бы побрал эту работу: пришлось торопиться, спешить, волноваться, заведется ли машина.
По счастью, завелась. Но настроения это не улучшило.
И всю дорогу, стоя в пробках и раздраженно поглядывая на часы, Дебольский потирал так и не выбритый, покрытый трехдневной щетиной подбородок.
Хотелось курить.
11
В офисе «ЛотосКосметикс» стоял обычный утренний гам. Дебольский в сутолоке снующих людей взбежал на свой этаж почти запыхавшись. Рванул на себя дверь и тут же столкнулся с Сигизмундычем.
Пожалуй, за столько лет еще ни разу не было ситуации, когда он без уважительной причины (похороны для шефа таковой сроду не являлись) прогулял два рабочих дня, потом опоздал почти на полтора часа. Явился небритый, помятый, откровенно говоря, скверное пахнущий, на ходу пытаясь завязать галстук.
Встреча с шефом была неприятностью. Насчет внешнего вида подчиненных у Сигизмундыча имелась глубоко научная философия, а по мнению Дебольского, скорее, навязчивая идея. Тот уделял этому какое-то болезненное внимание.