Парадиз
Шрифт:
Она сжимала пальцами его предплечья и смотрела на Дебольского тем взглядом, который в сложной ситуации свойственен практически всем женщинам, живущим с мужчиной. С надеждой и нетерпеливым ожиданием.
Будто мужик — это господь бог. Который по долгу своему обязан решить все ее проблемы. Обязан и, главное, — может.
Дебольский неловко, одной рукой, — второй прижимая к себе сумку с ноутбуком — обнял жену. И почувствовал первый прилив раздражения. До чего все не вовремя, будто нарочно.
— Мать даже не позвонила, ничего мне не говорила. — Наташка плакала, орошая слезами плечо его новой замшевой куртки: —
Раздражение усилилось. Ну что «она же»? Смогла бы в хорошую больницу устроить: а она что, президент? Опять бы просила Дебольского: Саша, реши, Саша, помоги. А он что? Тоже простой смертный. И потом, возраст: ну восемьдесят шесть лет, когда-то же надо умирать.
— Ну ты что, хороший, ну не плачь, — сказал Дебольский. Так, как говорил в подобных случаях с незапамятных времен. И подозревал, что то же делают и девяносто процентов остальных мужиков. А еще это отвратительное, мерзкое слово, которое использовалось по отношению к каждой. Но он хотя бы не говорил «зайчик», и уже этим можно было гордиться.
Наташка зарыдала, пряча лицо у него подмышкой.
У Дебольского же была своя философия: если начинать потакать и утешать — а это само по себе и неприятно, и тошно, и вечно не знаешь, что сказать, — женщины только больше раскисают. С самого начала надо найти в себе мужество — на что не всегда хватало силы воли — промолчать. Пусть сама соберется, возьмет себя в руки — всем будет только легче. И в первую очередь ей же самой. Слезы как зараза: чем больше плачешь, тем больше хочется. А вот если не начинать себя жалеть, то и переварится все намного быстрее.
Наташка, любимая и родная, по правде говоря, была намного любимей и роднее, когда улыбалась.
В этот момент в коридор выглянул Славка, удивленно и настороженно посмотрел на мать и тут же скрылся. Дебольский понял, что тот разделяет его чувства.
Собирались неожиданно долго: Наташка настаивала, чтобы оба оделись во все черное. Но «всего черного» в доме не находилось. И сдержать недовольство Дебольскому было не так просто. Он никогда не понимал этой лицемерной традиции. Какая разница покойной старухе: придет он на похороны в черной или серой рубашке?
В машину загрузились уже в сумерках, и Дебольский позвонил Попову — попросил предупредить завтра, что у него «непредвиденные».
Хотя Сигизмундыч никаких «непредвиденных» не признавал. Сам он никогда не болел, не опаздывал, не попадал в «ситуацию». Переплюнуть его по части пунктуальности мог только Антон-сан. А шеф искренне считал, что даже если ты умер, то должен еще как минимум отработать положенные по закону две недели.
Славку решили оставить у матери Дебольского, чтобы не таскать на похороны. Как выражалась Наташка: «не наносить психологической травмы». Хотя Дебольский подозревал, что в таком случае смерть незнакомой ему прабабки ассоциируется у мальчишки с радостным: два дня в школу не ходить. Несмотря на то что стояла уже весна, Славка все никак не мог как следует влиться в расписание: с трудом вставал по утрам, не мог спокойно высидеть все уроки. Даже иногда звонил из школы матери и канючил, чтобы его забрали домой. Наташка такие случаи скрывала, Дебольский все равно узнавал. И, коря себя в душе, жестоко отчитывал сына, вымещая какой-то подспудный страх, что тот вырастет тряпкой и размазней.
Да еще эти очки. Дебольский
Он свернул с шоссе и вырулил в сторону родительского дома. В последнее время Дебольский бывал тут все реже и реже. Поначалу, когда они только поженились с Наташкой и еще снимали квартиру, Дебольский жутко скучал по родителям — в первую очередь по материным котлетам. И при каждом удобном (да и неудобном) случае старался заскочить, забежать, посидеть там пару часов. И еще целых два года по привычке называл «домом» не съемную однушку, а удобную родительскую квартиру.
Потом Наташка научилась готовить, и он привык.
Теперь поездки к резко постаревшим родителям стали тягостной необходимостью. Нет, Дебольский очень нежно любил мать, уважал отца. Но пять часов из собственного выходного — а меньше не получалось, — на такую жертву не всегда хватало решимости. Да и звонить он частенько забывал.
Растревоженная мать уже ждала у порога. Скорбно подняв брови, отчего на лбу ее сложилась уже глубокая от возраста, мясистая складка.
Наташка прямо от дверей упала в ее готовые объятия. И женщины заплакали хором.
«Ну, понеслось», — со вновь всколыхнувшимся раздражением подумал Дебольский.
И подсознание его возликовало от того, что эту неприятную обязанность взяла на себя мать. Он не умел утешать, как-то терялся от этого, его пугало чувство собственной беспомощности. А потому чаще старался дистанцироваться. Не любил пустопорожних слез. Мужик, по его мнению, плакать вообще не должен был. Сам он в последний раз источал слезу в начальной школе, всегда ставил сыну в пример. И даже добавлял, что если тот не перестанет плакать — отец перестанет его любить. Конечно, говорил он это не серьезно и мысли не допускал, что Славка может верить.
Впрочем, за женщинами он право на слезы признавал. Хотя сам и не терпел. Поэтому деликатно оставил Наташку матери: пусть они там вдвоем проплачутся, пожалуются, пожалеют друг друга и успокоятся.
А сам с делано озабоченным видом задержался в коридоре. Взял Славку за плечо.
— Ты знаешь, как себя вести? — присел он перед сыном на корточки и надел на лицо воспитательное выражение, которое всегда полагается взрослым в общении с ребенком.
— Па-ап, ну ты чего? — Славка пальцем поправил сползающие на нос очки: — Я уже оставался у бабушки.
— А сегодня надо себя особенно хорошо вести, понимаешь? Видишь, мама расстроилась, не надо ее огорчать, понял?
Славка кивнул с очень серьезным видом, и его сосредоточенная очкастая мордашка приобрела напряженное выражение.
— Ты же мужик, да?
Дебольский прислушался к женской болтовне в кухне.
— Ну что ты Наташенька… Любовь Семеновна, царствие ей небесное, такую долгую жизнь прожила, не болела. Главное, что долго не болела…
С семьей родителей они давно уже срослись. Трудно было и представить, что когда-то он еще не жил с Наташкой. Только поначалу, когда он привез жену из Питера, было трудно. Мать ревновала и бесконечно назойливо названивала, выпытывала: ну когда, когда же он, наконец, снова к ним придет, — ведь единственный сын. Выдумывала причины и поводы, могла даже начать набирать в восемь утра.