Парадиз
Шрифт:
А Дебольский с последним утомленным выдохом опустился на кровать, прижавшись к спине, подминая тело жены под себя. Привычным движением обнял ее и уткнулся лицом в пушистые волосы. Вялый член неловко выскользнул наружу, хотя Дебольский предпочел бы еще подержать его внутри: ему так было приятней. А вот Наташке — он это знал — нравилось само ощущение мягкого, едва ощутимого скольжения, и она чуть шевельнулась, потянувшись вослед, хотя под весом его тела почти не могла двигаться.
— Тебе тяжело? — спросил Дебольский. Так, как делал это уже десяток лет.
— Нет, —
И оба на какое-то время замерли, усталые и разморенные.
А потом Наташка принялась выворачиваться, чтобы поспешно — пока не видит Славка — замыться в ванной. А он сделал вид, что не желает ее отпускать. Хотя, по правде говоря, уже тоже хотел в душ и лечь нормально. Дебольский глянул на часы: шел первый час ночи. И понадеялся, что Славка уже спит и не прислушивается.
На самом деле Наташка уже не первый год потихоньку намекала, что не против завести второго — в последнее время эти разговоры стали чаще и навязчивее, — но Дебольский не горел особым желанием. Снова вся эта канитель с врачами, беременностью, беспокойствами и слезами. Потом роды и бесконечные кормления, ночные крики, прививки, анализы и ежедневный недосып. Что касается его — ему вполне хватило бы Славки.
Через пару минут, в течение которых Дебольский с какой-то вялой, неинтересной удовлетворенностью остывал на кровати, Наташка на цыпочках прибежала из ванной в чистой (хотя к чему ее было менять?) пижаме, точно такой же, как предыдущая. И Дебольский отметил, что как-то глупо смотрятся худые ноги в коротких хлопчатобумажных шортах и большая, без бюстгальтера несколько аляповатая, грудь под топом в складочках. Пижама уродовала и делала неаппетитной фигуру жены.
Он лениво поднялся и поплелся в ванную, по идее стоило, конечно, одеться, чтобы не попасться на глаза удивленному Славке, но он поленился: понадеялся на авось.
А когда вернулся, Наташка, к сожалению, еще не спала.
Почему-то она всегда радовалась близости, краснела, прижималась к нему. Хотя в самом начале брака как раз ничего подобного не было.
Телевизор по-прежнему нудно болтал. Хотя фильм, кажется, уже сменился.
— А давай летом на море съездим? — спросила Наташка, пристраивая у него на плече растрепанную голову с неуложенными волосами. Сразу стало щекотно, и Дебольский с трудом переборол желание убрать подбородок. Вместо этого вдруг потянулся и взял сигареты из висящего на стуле пиджака.
— Ты чего это? — удивилась Наташка.
— Да так, захотелось вдруг, — пробормотал Дебольский и сам удивился: а чего это он?
Но покурить почему-то очень захотелось. Так, как он делал это в начале брака, чтобы произвести на жену впечатление. Тогда он был молод, глуп и потешно бравировал этим курением. Дебольскому шла сигарета между пальцев. И линия губ у него была красивая: он это знал.
Впрочем, сейчас он выпускал сизые струйки не напоказ, а потому, что хотелось. Наташка, чуть обескураженная, но не сказать, что очень уж удивленная, протянула руку и тоже попросила раз затянуться.
— Ну так что, поедем?
— А куда? — вяло и как-то без интереса спросил Дебольский.
— Не знаю, все равно, — повела она плечами — тонкая бретелька сбилась, и стали видны очертания пышной груди — в сознании Александра снова шевельнулось вожделение. — Славка уже большой, а мы столько лет никуда не выбирались.
Когда сын родился, они договорились, что как ответственные родители первые года четыре ездить по курортам не будут: педиатры не советуют. И очень полезно для бюджета. Теперь Славке было уже семь, а они так и не раскачались.
— Куда-нибудь за границу. В Турцию, например. Или в Испанию, — мечтала Наташка. А Дебольский неожиданно для себя сказал:
— В Крым. — И сам не понял зачем.
— Думаешь? — В голосе жены зазвучало разочарование.
— Да нет, — тут же сдался Дебольский. Ну в самом деле, какой к черту Крым? Кому он нужен? — Куда хочешь — туда и поедем, — согласился он и затушил бычок об основание лампы: пепельницы в комнате не держали. А идти выкидывать было лень — пристроил на край тумбочки. И выключил свет.
— Спокойной ночи, — уже вяло и малоразборчиво пробормотала жена. Через пару минут дыхание ее стало совсем ровным и тихим.
Дебольский лежал, вытянувшись на кровати, забросив за голову руку, и смотрел в потолок. Там над самой головой от стоящего на тумбочке будильника ярко-красным цветом отсвечивали цифры:
1:15
1:36
1:40
…
— Лови-ите! — кричала Лёля с берега. — Поймайте его!
Море солеными брызгами взметывалось под взмахами рук, капли попадали в рот, разливались на языке. Солнце нещадно било в глаза, палило, обжигало, не давая приглядеться.
— Вон он — во-он!
Лёля прыгала на серой колко-игольчатой гальке, та хрустела, рассыпалась под ее розовыми сланцами. В которых узкие золотистые ступни с проступающими голубыми жилками смотрелись нелепо и неуютно. Будто солнечные лучи, блестящие в больших розовых тазах. И ноги Лёли оттого казались слишком худыми, истонченными жарой.
Красный купальник — три треугольника и веревочки — выделялся на фоне берега и сосен, резал глаз, поторапливал: ну давайте, давайте, быстрее — нельзя огорчать Лёлю!
И Сашка, и Пашка отчаянно, задыхаясь от напряжения, теряя силы в бесполезных взмахах, вскидывали руки неровными торопливыми рывками.
А ярко-желтый матрас, будто играя с ними, раскачивался, прыгал на волнах. То появлялся, то исчезал из глаз.
— Быстрее-быстрее! — доносился сзади Лёлин голос, и с мольбой, уже тише: — Ну пожалуйста, быстрее!
Она беспокойно заламывала руки, прижимая сжатые кулаки к веснушчатым плечам.
— Ловите, уплывет! Лови-те! — кричала она с берега: Лёля плохо плавала. И размахивала руками, прыгала у кромки воды — мелькал тремя треугольниками красный купальник.