Пара Нага
Шрифт:
— А если я откажусь? — выдавливаю я, хотя мы оба понимаем пустоту этого вопроса. По Закону Завоевания омеги не имеют права отказываться от присвоения. Особенно незарегистрированные омеги, пойманные на использовании запрещенных подавителей.
— Тогда ты демонстрируешь на удивление слабые аналитические способности для человека с твоим научным бэкграундом, — отвечает он; его кольца корректируют хватку, пока мы идем через ту часть оранжереи, куда у меня никогда не было допуска. — Это не переговоры, доктор Уилсон. Это уведомление.
Очередная волна жара пульсирует во мне, вызывая непроизвольный
Мы продвигаемся всё глубже в закрытые секции, минуя барьеры безопасности, которые были бы непреодолимы для меня одной. Растительность заметно меняется — больше экзотических образцов, многие из которых мне незнакомы, несмотря на мои обширные познания в ботанике. Влажность усиливается еще больше, температура поднимается до уровней, явно оптимизированных для физиологии нагов, а не для комфорта человека.
— Куда вы меня несете? — спрашиваю я, борясь за сохранение контроля над голосом, пока пот бисером выступает на моей всё более отзывчивой коже.
— На мою личную территорию, — отвечает Неззар; его мелодичный голос одновременно прекрасен и ужасающ. — Где твое присвоение пройдет без прерываний.
Клиническая точность его заявления посылает одновременные волны страха и — к моему абсолютному отвращению к себе — возбуждения по моему предательскому телу. Между бедер скапливается еще больше влаги; запах моей прогрессирующей течки теперь безошибочен даже для моих притупленных человеческих чувств. Каким же он должен казаться ему, чьи хемосенсорные способности в тысячи раз острее моих?
Мы проходим через последний барьер безопасности — массивную дверь, реагирующую на какой-то невидимый мне сигнал Неззара, — и попадаем в пространство, не похожее ни на что в исследовательском комплексе. Зал имеет пропорции собора, его потолок теряется в туманной вышине. Живые стены, покрытые тщательно культивируемыми растениями, окружают бассейны с богатой минералами водой; она мягко пузырится, выпуская ароматизированный пар, пропитывающий всё вокруг.
Это не лаборатория. Не станция безопасности. Ни одно из официальных помещений комплекса, с которыми я сталкивалась за годы работы.
Это его логово. Его гнездо. Его территория для присвоения.
— Пожалуйста, — пытаюсь я в последний раз, когда он разворачивает кольца ровно настолько, чтобы поставить меня на ноги, сохраняя при этом сдерживающие петли вокруг нижней части моего тела. — Должны быть альтернативные варианты. Я зарегистрируюсь официально. Соглашусь на надзор. Я…
— Ты будешь присвоена, — перебивает он; янтарные глаза теперь полностью расширены с хищной сосредоточенностью. — Как и должна была быть пять лет назад, когда проявилась твоя биология омеги. Единственное отличие в том, что твой обман заслужил тебе специализированное присвоение, а не обработку по стандартным каналам.
Его язык снова мелькает наружу, пробуя всё более сладкие ноты моего запаха, когда очередная волна жара пульсирует во мне. На этот раз ощущение пересиливает мою выдержку, заставляя колени подогнуться. Только поддерживающие
— Пыльца раскрыла твою правду, — повторяет он; его прежние слова теперь несут более глубокий смысл, когда я осознаю, насколько полностью разрушилось мое тщательно выстроенное существование. — И теперь ты исполнишь оба аспекта своей природы — ученого и омеги. Начиная с сегодняшней ночи.
Пока его кольца сжимаются вокруг меня с собственнической решимостью, я с ужасающей уверенностью понимаю, что мои пять лет свободы закончились. На их место приходит то, чего я боялась с того момента, как открылись пространственные разломы и монстры вышли, чтобы переделать наш мир — реальность, где биология моего тела диктует мою судьбу, независимо от того, как мой разум её отвергает.
Я поймана в кольца, буквально и метафорически. И ни из тех, ни из других нет выхода.
Глава 4
ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ ЯДА
Жар. Не мягкое тепло солнечного света или успокаивающее свечение лабораторной горелки, а нечто первобытное и всепоглощающее, что рвет мои вены, словно разумная сила. Он расходится от моего ядра безжалостными волнами, каждая мощнее предыдущей; моя биология мстит за пять лет химического бунта с катастрофической интенсивностью.
Запертая в мускулистых кольцах Неззара в этом окутанном паром зале, я задыхаюсь в собственной предательской плоти. Подавители не просто отказывают — они стремительно рушатся, вызывая гормональный откат, от которого кажется, будто с меня заживо сдирают кожу изнутри. Каждое нервное окончание вопит от гиперчувствительности; кожа горит под его прохладной чешуей.
— Отпустите меня, — хриплю я; слова царапают саднящее горло. Очередной прилив жара прокатывается по мне, вырывая непроизвольный стон, когда влага затапливает стык моих бедер. — Боже… я не могу…
— Твое тело противоречит тебе, — перебивает Неззар; его мелодичный голос теперь груб от желания. — Твой запах провоцирует мой гон. Альфа отвечает омеге. Эволюционный закон возвращает то, что подавляла химия.
Его извилистая длина трется о меня; чешуя скрежещет по гиперчувствительной коже сквозь влажную одежду. Каждая точка соприкосновения разжигает новое возбуждение, которое я отвергаю мысленно, но жажду физически. Соски болезненно твердеют, внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, пока образуется еще больше смазки в унизительной подготовке.
Сам зал напоминает лихорадочный сон — явно спроектированный для целей присвоения. Живые стены выдыхают влагу в и без того перенасыщенную атмосферу, создавая ощущение утопления на суше. Биолюминесцентная флора заливает всё эфирным сине-зеленым светом; её сияние отражается от переливчатой чешуи, распространяющейся по фигуре Неззара по мере усиления его гона. Минеральные бассейны испускают ароматизированный пар, который каким-то образом усиливает и его землистый мускус, и мою сладость омеги, создавая обонятельную петлю обратной связи, замыкающую рациональное мышление.