Пара Нага
Шрифт:
Когда первая предательская влага собирается между моих бедер, к горлу подступает тошнота. Мое тело становится предателем, готовя себя к тому, что мой разум отвергал с тех самых пор, как впервые появились пространственные разломы.
— Соберись, Лайра, — приказываю я себе, заставляя рациональность ученого подавить инстинкты омеги. — Рассчитывай. Адаптируйся. Выживай.
Бросить наполовину собранные образцы — всё равно что перерезать спасательный трос: эти редкие ботанические компоненты представляют собой мое спасение, критически важные элементы для воссоздания моих подавителей.
Мне нужны мои экстренные запасы. Концентрированные соединения, спрятанные в моей личной лаборатории, могли бы временно замаскировать эти симптомы, позволив мне сбежать из комплекса до того, как кто-нибудь распознает мое истинное предназначение.
Ноги кажутся одновременно свинцовыми и невесомыми, когда я заставляю себя двинуться к выходу. Каждое движение отзывается дискомфортным осознанием, пробегающим по моей всё более чувствительной коже. Удушающая влажность оранжереи — обычно лишь неудобство окружающей среды — теперь кажется изощренной пыткой; каждая капля влаги усиливает феромоны, которые мое тело вдруг страстно возжелало транслировать.
Какой термин использовала доктор Чен в своих исследованиях до Завоевания? Биохимическая амплификация сигнатуры. Эволюционная адаптация тела омеги, гарантирующая обнаружение совместимыми альфами. Механизм выживания из первобытных времен, теперь извращенный в идеальную систему захвата.
Я на полпути к двери секции, когда атмосфера меняется. Не смена вентиляции или перераспределение воздушных потоков, а нечто более первобытное. Экологический эквивалент высшего хищника, выходящего на поляну.
Тонкие волоски на затылке встают дыбом в первобытном предупреждении.
Я замираю; мое тело распознает опасность раньше, чем ее обрабатывает сознание. Ночное освещение оранжереи заливает всё эфирным сине-зеленым сиянием, биолюминесцентные образцы создают островки неземного свечения среди более темной растительности. Я напрягаю зрение, пытаясь пробиться сквозь густую листву, внезапно отчаянно желая определить, о чем кричат мои инстинкты.
И тут я замечаю это. Неестественную тишину. Растения существуют в постоянном движении — едва заметно реагируют на циркуляцию воздуха, модели роста, распределение воды. Но вокруг меня всё стало невероятно, неестественно неподвижным. Будто сама растительность затаила коллективное дыхание.
Затем тени сгущаются, обретая форму с кошмарной неотвратимостью.
Командор Неззар.
Он материализуется из тьмы, словно воплощенный лихорадочный бред; его внушительная фигура полностью перекрывает тропинку. Под призрачным освещением биолюминесцентной флоры его чешуя мерцает завораживающей переливчатостью — переходя от глубокого изумрудного к полуночно-сапфировому при каждом едва заметном движении. Его верхний торс мог бы почти сойти за человеческий, если бы не блестящая чешуя, рассыпанная по мощным плечам и широкой груди, и нечеловеческие янтарные глаза с вертикальными зрачками, теперь устремленные на меня с интенсивностью охотника. Ниже талии его форма переходит в массивное
— Пыльца раскрыла твою правду, — констатирует он; его голос неожиданно мелодичен, почти гипнотичен, и требуется мгновение, чтобы осознать опасный подтекст, скрывающийся за этой красотой. Его раздвоенный язык мелькает снаружи, пробуя воздух между нами на вкус. Пробуя меня. — Твое место в центре разведения, а не в лаборатории.
Я репетировала этот сценарий бесчисленное количество раз — кошмар разоблачения, — прогоняя бесконечные мысленные симуляции моей реакции, моей стратегии побега. Ничто из этой тщательной подготовки не выживает при реальном столкновении. Чистый инстинкт подавляет разум, и, прежде чем я успеваю обдумать всю тщетность этого порыва, я разворачиваюсь и бросаюсь бежать.
Звук, преследующий меня, леденит кровь — нечто среднее между шипением и смешком, забавное признание того, что добыча пытается сбежать. Я успеваю сделать ровно три шага, прежде чем его реакция доказывает, что мой побег был обречен с самого начала.
Его мускулистая длина движется с невозможной скоростью, разматываясь и вновь обвиваясь вокруг меня с пугающей точностью. В одно мгновение я бегу; в следующее я полностью обездвижена, мощные кольца обхватывают мой торс, руки и ноги. Не раздавливая — он осторожно регулирует давление, — но совершенно неотвратимо.
— Пожалуйста, — выдыхаю я, сгорая от стыда от того, что слово звучит как нечто среднее между возражением и мольбой. — Вы не понимаете. Я представляю ценность для исследовательского отдела. Моя работа по адаптации гибридных растений повысила эффективность выращивания на тридцать семь процентов. Я могу приносить больше пользы необработанной…
— Необработанной? — перебивает он, и его янтарные глаза изучают меня с тревожной тщательностью. — Так ты концептуализируешь надлежащее присвоение омеги? Как обработку?
Очередная волна жара прокатывается по моему телу, сильнее прежней. Кожа кажется лихорадочной, гиперчувствительной там, где его чешуя соприкасается со мной сквозь тонкую ткань одежды. К моему абсолютному унижению, между бедер скапливается еще больше влаги; мое тело реагирует на его близость с биологической готовностью, совершенно оторванной от моего сознательного ужаса.
— Я ученый, — пытаюсь я снова, изо всех сил стараясь сохранить твердость голоса, пока его кольца едва заметно смещаются вокруг меня, корректируя хватку с пугающей интимностью. — Моя ценность заключается в моем разуме, а не…
— Не это? — осведомляется он; его чешуйчатые пальцы зависают в миллиметре от моего горла, где под кожей предательски пульсирует железа запаха. Он не прикасается, ему и не нужно. Одна лишь близость альфы — особенно такого доминантного, как он, — запускает непроизвольную реакцию. Я чувствую, как железа набухает, теплеет, начиная выделять феромоны, которые я химически подавляла пять отчаянных лет.
— Оба аспекта твоей природы имеют ценность, — продолжает он; его язык пробует на вкус мой усиливающийся запах. — Твой обман, однако, её не имеет.