Пара Нага

Роуз Аллегра

Самое важное — это фундаментальное непонимание Ридом моей природы. Он видит во мне жертву, нуждающуюся в спасении, а затем в реабилитации. Он не понимает, что та же самая адаптивность, которая позволила моему телу принять яд Неззара, теперь может быть применена для выживания — и, в конечном итоге, побега — из этого нового плена.

Я кладу руку на свой пустой живот, оплакивая то, что было потеряно, и одновременно оценивая то, что все еще возможно. Мир остается досадно тусклым без обостренных чувств, но мои мысли становятся яснее. И в этой проступающей ясности выделяется одна истина: ни Праймы, ни

Пуристы не предлагают истинной свободы. Единственный путь вперед находится в моих собственных руках.

Что бы ни случилось дальше, я больше не останусь пассивной в своей собственной истории.

Глава 16

ПОВТОРНЫЙ ЗАХВАТ

Две недели моего заключения — поправка, моего «спасения» — и я в совершенстве овладела искусством улыбаться, плетя интриги. Поразительно, с какой готовностью Сопротивление принимает мою маску благодарности, как будто передача от одного похитителя к другому должна вызывать искреннюю признательность. Стокгольмский синдром наоборот. Есть ли для этого клинический термин? Возможно, Рид мог бы его придумать, пока читает мне нотации о правильных эмоциональных реакциях.

— Твой вклад спасет бесчисленное множество человеческих жизней, — говорит он мне сегодня утром, наблюдая за моей работой в отведенной лаборатории. Стерильный вольер с резким освещением и непреклонными жесткими поверхностями, бесконечно далекий от той живой лаборатории, которую мы с Неззаром взращивали вместе.

— Конечно, — отвечаю я, само воплощение покорного согласия. Я тщательно отмеряю соединения, которые теоретически могли бы разрушить нейронные пути нагов, намеренно внося едва уловимые молекулярные дефекты, которые сделают их неэффективными. Мелкий бунт, но не лишенный значимости.

Без обостренного ядом восприятия работа постоянно меня раздражает. Цвета кажутся безжизненными, запахи передают лишь свои основные ноты, а моим рукам не хватает той точности, к которой я привыкла. Сопротивление празднует эти изменения как «возвращение к правильному человеческому функционированию», благополучно игнорируя то, как они снизили мой исследовательский потенциал.

Симптомы отмены стабилизировались до чего-то почти сносного: постоянная субфебрильная температура, периодическая дрожь и глухая ноющая боль глубоко в костях, напоминающая тоску по биохимии, которая мне больше не принадлежит. Спокойный сон остается недостижимым. Я лежу без сна каждую ночь, мое тело инстинктивно ищет змеиные объятия, которые когда-то окружали меня, и яд, который превратил мою нервную систему во что-то поразительное.

Мои покои — фактически камера, несмотря на письменный стол и отдельную ванную — остаются под постоянным наблюдением. Камера, установленная в углу, даже не пытается быть незаметной. «Для твоей же безопасности», — объяснил Рид, когда я спросила об этом. Защита от чего именно, он так и не уточнил. Вероятно, от моего собственного «искаженного суждения», как они это видят.

Сегодня моя четырнадцатая ночь в плену. На часах 3:17 ночи, когда я впервые замечаю нечто необычное. Не звук и не зрелище, а отсутствие — фоновый электрический

гул систем безопасности стих. Я осторожно сажусь, гадая, просто ли это перепад напряжения или нечто более значительное.

Воздух кажется другим. Более тяжелым. Более влажным.

До моих ушей доносится далекий всплеск, за ним еще один, затем тишина. Это не фоновые звуки окружающих болот — это намеренные движения. Расчетливые. Точные.

Сердце ускоряет свой бег в груди в ритме, который кажется чужим после недель тупого смирения. Я подхожу к двери, прижимаясь к ней ухом. Охранники, которые обычно патрулируют коридор, затихли. Ни шагов, ни разговоров, ничего.

Минуты тянутся бесконечно. Затем совершенно отчетливо раздается звук, от которого по венам пробегает электричество — мягкий, характерный шелест чешуи, скользящей по влажным поверхностям. Не случайные болотные твари, а синхронное движение хищников с ясной целью.

Первая сирена взвывает в 3:42, когда уже слишком поздно что-либо менять.

К тому времени, когда вторая и третья сирены присоединяются к какофонии, комплекс погружается в хаос. По коридорам эхом разносятся крики, за которыми следуют безошибочно узнаваемые звуки боя: резко обрывающиеся человеческие вопли, хрустящий удар мощных хвостов о кости, шипящие команды воинов-нагов, выполняющих свою миссию со смертоносной точностью.

Я отступаю от двери, не зная, как поступить. Побег кажется невозможным, когда наги наводняют комплекс, но оставаться запертой в комнате значит быть уязвимой для обеих сторон. Сопротивление может решить, что ценный актив лучше устранить, чем позволить захватить его снова; наги могут ударить первыми и узнать меня слишком поздно.

Бой приближается, характерные звуки боевых техник нагов — щелчки мощных хвостов, подобные ударам хлыста, влажное шипение яда, применяемого как оружие, а не стимулятор удовольствия — теперь звучат прямо за моим коридором. Верхний свет несколько раз мигает, прежде чем погаснуть полностью, погружая комнату во тьму, нарушаемую лишь багровым аварийным освещением.

Когда дверь взрывается внутрь дождем щепок и искореженного металла, ничто не готовит меня к потрясению от того, что я снова вижу его.

Неззар целиком заполняет дверной проем, его массивная фигура едва помещается в проходе, рассчитанном на человека. Чешуя покрывает его полностью — не просто узоры, видимые в наши интимные моменты, а полная трансформация, оставляющая лишь его торсу и голове узнаваемо гуманоидные очертания. Его глаза сузились в вертикальные щели, светящиеся янтарем в аварийном освещении, зрачки сузились в хищной концентрации. Его мощный хвост сминает обломки под собой с небрежной силой, которая с такой же легкостью раздробила бы человеческие кости.

При виде его у меня перехватывает дыхание; страх и нечто опасно похожее на облегчение борются внутри меня.

Его взгляд впивается в мой с интенсивностью, выходящей за рамки простой динамики хищника и жертвы. За пределами собственничества, за пределами гнева, даже за пределами движимого гоном присвоения при наших первых встречах — это нечто сложное и безымянное, эмоция, не имеющая человеческого эквивалента.

— Лира, — говорит он, и в его трансформированном состоянии мое имя звучит как полуслово-полушипение.