Ожидание
Шрифт:
— Что здесь странного? — пожимала плечами Ника. — У бабы Гали родных никого нет, ей скучно одной, вот она и приходит иной раз поболтать. А то, что она многое знает, разве это плохо. Она очень интересный рассказчик. Я от природы нелюбопытна, а тут появляется интерес к историям разных судеб, к неожиданным поворотам всё тех же судеб, так что начинаешь думать, а не смеётся ли порой над нами она…
— Кто она? — непонимающий взгляд Анатолия смешил Нику, но, пересилив себя, она тер-пеливо поясняла: — Я говорю о судьбе, о том, как она порой играет с человеком…
— Глупости! — перебивал Анатолий жену. —
Почему Нике становилось тревожно и неуютно от этих разговоров и споров? А может это раздражение вызывал Толик, его манера высказываться резко и бескомпромиссно. Он как-бы ставит точку, подводит итог…
— А то, что твоя дочь с Сашкой ихним дружит, так от того только польза, тебе же легче!
Врываются в сознание Ники слова соседки, и, вздохнув, она также мысленно соглашает-ся с этой пожилой, умудренной жизненным опытом женщиной. Конечно, Саша обычный мальчик, но он тоже, как и его родители очень умён, и вдобавок серьёзен не по годам.
— Очень правильный мальчик! — думала Ника, глядя, как заботливо одевает он Геру в слякотную погоду, крепко завязывая концы её шапочки, или несёт её портфель со шко-лы, нисколько не стесняясь друзей.
А Гера подпрыгивает рядом, и кружится словно юла, размахивая руками, и что-то рас-сказывая мальчику, перемежая свой рассказ громким заливистым смехом. Саша смотрит на Геру недоумённо, а затем сам начинает хохотать вместе с ней, весело и громко.
— Странная дружба! — думала иногда Ника, глядя на них. — Странная!
Она так внимательно и долго смотрела на детей, что в её глазах появлялся влажный
блеск, и через секунду, их заволакивала какая-то пелена. И тогда она встряхивала го-ловой, отчего короткие волосы разлетались в разные стороны, и проводила по глазам ла-донью, словно стирая эту пелену. А потом Ника хваталась за первое, попавшее под руки дело, и, опять же словно впивалась в него мертвой хваткой. И непонятно лишь было толь-ко одно, отчего и почему в этот момент у неё дрожали губы мелкой дрожью, а крылья носа трепетали как перед большими слезами.
ГЛАВА 19.
1993–1994 гг.
— Вероника, ты что, меня совсем не слушаешь?
Анатолий подошёл и встряхнул жену за плечи.
— Почему же, слушаю! Я всё прекрасно слышу и понимаю! — проговорила обидчиво Ни-ка, возмущенно поводя плечами, и смахивая с лица упавшие тонкие волосы.
— Что ты скажешь? — Анатолий присел рядом, и, обняв за колени, заглянул ей в глаза.
— Я не знаю! Я ничего не знаю! — тихо заговорила Ника. — Но я знаю одно! Я хочу жить здесь, где я живу. Я здесь родилась, здесь прошло моё детство, здесь я родила детей, здесь ты, мои дети и мой дом, в котором мне нравится жить. Я люблю эту землю, эту погоду, солн- це. Скоро, в марте сойдёт снег, появятся подснежники, а потом тюльпаны, а в июне зац-ветут маки… и это всё я должна бросить? Зачем?
— Зачем? Да затем, что все уезжают отсюда! Все! Пойми же, наконец, Ника! Пойми всех этих людей! Никто из них тоже не хочет уезжать, но они боятся за себя, за
— Родина?! — Ника смотрела на Анатолия, и чувство, похожее на обиду или протест, зах-ватывало её сердце всё больше и больше, и стало подбираться к самому горлу.
— Где моя Родина? Объясни мне, если ты такой умный! Родители мои чистопородные украинцы, так…
Анатолий усмехнулся, видно услышав слово "чистопородные". Ника это поняла, и опять с обидой повторила:
— Да-да! Чистопородные! Я чистая украинка без всяких примесей, но родилась в Ка-захстане. Так зачем же мне ехать в Россию, и жить там, если моя Родина должна быть здесь, где я родилась. И я не пойму, чего хочешь ты? Хотя ты русский…
— При чем здесь русские и украинцы! — раздраженно бросил Анатолий, поднимаясь с ко-лен. — Да когда же ты поймешь, глупая женщина, что здесь становится опасно. Неужели ты не слышишь эти разговоры за спиной, где всем нам обещают устроить Варфоломеевс-кую ночь, перерезать всех нас и поджечь дома….
— И ты веришь бредням пьяных мужиков, или угрозам неумных мальчишек студен-тов? — голос Ники срывался, и в нём чувствовались слёзы.
— Я не верю! И не хочу верить! Но я боюсь за тебя, за детей. Я же люблю вас, отвечаю за вас…
— Перед кем? — насмешливо спросила Ника, зябко поводя плечами.
— Перед собой, и своей совестью! Поэтому Ника, я прошу тебя, давай подумаем серьёз-но на эту тему!
Ника закрыла глаза. Анатолий опять сидел перед ней и смотрел на неё своими добрыми, заботливыми глазами. Ника обняла его за шею и заплакала. Он гладил её плечи, что-то ей говорил, словно просил или уговаривал! Вскоре она успокоилась. Свет в доме погас, и очередной день ушёл в небытие.
Ника бежала на работу, проводив Данила в детский садик, наспех поцеловав сына в ма-кушку, и дав обещание пораньше забрать его после работы. К восьми часам утра, она уже должна быть у себя в перевязочной, но как нарочно запасной вход в здание со сто-роны аллеи закрыт. На нижнем этаже детского отделения опять карантин. Очевидно, опять санэпидемстанция нашла стафилококк, и целую неделю придется проходить в больницу через главные ворота, теряя во времени минут пятнадцать. Сейчас всё так строго. По всей больнице идёт постоянное сокращение рабочих мест, и ей совсем не хочется остаться без работы. Хотя, если быть честной, так надоело каждый день вставать в семь часов утра и бежать галопом то в детский сад, то на работу, боясь опоздать даже на две минуты.
В ЛОР-отделении уже сократили количество больничных коек, и соответственно сокра-щен штат медсестёр. Из огромного отделения на семьдесят пять коек остались лишь жал-кие крохи. Всего двадцать пять мест. Неужели дальше будет всё хуже и хуже?
Правда, за себя ей нечего опасаться. Работы в перевязочном кабинете очень много, и навряд ли ей надо опасаться сокращения, тем более она единственная, кто может под-менить операционную медсестру. А после сокращения медсестёр не хватает, и ей при-ходится работать даже в процедурном кабинете. Её день загружен так, что некогда иной раз выпить чаю, а не то что, заниматься всякими межнациональными распрями, да бес-толковыми разговорами, чья нация лучше…