Ожидание
Шрифт:
— Господи, ну и дела! — побелевшими губами прошептала Ника, напряженно всматри-ваясь в закрытое шторой окно. — Что же мне делать?
Анатолий сегодня работает в ночь, а она с недавнего времени стала бояться всех шу-мов, скрипов, стуков. Это смешно и нелепо с одной стороны, и она понимает, что все эти страхи глупые, беспочвенные. А с другой стороны, у её страхов есть все основания вопло-титься в жизнь, потому что кажется, люди сошли с ума, или сходят. Неважно, посте-пенно или так быстро, что это похоже на эпидемию той же самой чумы… Но нет! Это не чума! Это что-то страшнее! Эпидемия всеобщей ненависти, от которой нет никакого лекарства!
Собака на улице опять захрипела, дергаясь на цепи, и тишину ночи вдруг пронзил
Ника горестно усмехнулась. Нет, так невозможно жить! Она поняла, что страх убивает молчаливо, медленно, словно наслаждаясь, что человек превращается в некое подобие беззащитного животного, покорно и терпеливо ожидающего своего конца…
Нет, это нехорошо! Человек не должен испытывать постоянное чувство тревоги, иначе его жизнь превращается в сплошной ночной кошмар.
Конечно, смешно думать, что кто-то придет её убивать сегодня ночью! Хотя кто его зна-ет, что творится в головах этих людей, и что хотят они? Что светится в их глазах, если они сознательно идут на разбой и всё те же убийства. Да, конечно, с недавнего времени жить стало страшно! Тем более, после тех событий, когда говорят, группа агрессивной молодёжи избивали женщин, выбрасывая их из окон троллейбуса, и захватывая в заложники детишек в детских садах. Зачем? И за что? Неужели только за то, что эти женщины и дети — другой национальности? А может, это всего лишь слухи, которые как черви расползаются в разные стороны. Может, кто-то специально распространяет их, что-бы вот такие слабонервные и слабохарактерные дурочки как она, сидели и дрожали в своих собственных домах, и думали, как-бы поскорей рвануть из этих мест, по-тому-что страх, заставляющий задыхаться от малейшего стука и шороха, не дает спокой-но жить. Страх за себя, а особенно за детей.
Вот и сегодня, она наслушалась разных сплетен и слухов в очереди за молоком, и ей не спится. Не сегодня-завтра, обещают беспорядки и в их городе. Говорят, что толпы моло-дых людей собираются пройтись по тем районам, где живут в основном русские семьи. По ходу, они заглянут в детские сады, куда водят детей всё те же русские…
Почему только русские? В их детском саду много детей других национальностей, но го-ворят, этот район пострадает первым! Почему? Что им сделали дети, и те воспитатели, ко-торые одинаково воспитывают всех детей? И почему объектом для вымещения своей не-нависти и ничем не оправданной злобы выбраны обычные люди, простые труженики, мужчины и женщины, и их дети?
Ника взглянула на сына, на его безмятежное личико, улыбающееся во сне, и слёзы от-чаяния выступили на её глазах. Во дворе опять залаяла собака, и сердце Ники забилось в груди так часто, что нечем стало дышать. Выключив свет, она рванулась к окну, и, отодви-нув слегка в сторону штору, выглянула на улицу. У калитки никого не было.
Ника прислонилась к стене, прижала руки к груди, словно пытаясь унять тот дикий пе-рестук сердца, который отдавал шумом в её висках.
— Неужели я буду каждый вечер, каждую ночь, вот так умирать от страха за жизнь сво-их детей, за собственную жизнь? — думала Ника. — В чём могла провиниться она, её муж, её дети, живя на этой земле, отдавая этой земле свою силу, знания и любовь.
Не так давно Ника, вместе с детьми и Анатолием ездили в Керкен к тёте Фане.
Отчего ей вдруг захотелось побывать в музее, который расположился прямо в Центре се-ла? Что двигало её чувствами, когда она ходила по полутемным залам музея, вглядываясь с трепетом в огромные глиняные кувшины, похожие на амфоры древней Греции. Судя по надписям на табличках, эти кувшины найдены в древнейших курганах Керкена. Бронзо-вые украшения, лошадиная сбруя, полусгнивший топорик, похожий на современный — всё это отчего- то вызывает восторг и странное
В музее ей сказали, что Керкен — это Центр! Может быть! Прошло столько веков, и немуд-рено затеряться в истории истинному названию села. Но Нике всё равно слышится в этом названии, крик какой- то ночной птицы, или имя девушки, навсегда нашедшей приют среди древних развалин могил.
А как интересна история русских и украинских переселенцев, впервые появившихся в южных землях Казахстана в середине девятнадцатого века. В начале 60-х годов прош-лого века, ровно сто лет тому назад до рождения Ники, сюда в Керкен прибыл первый обоз с русскими поселенцами. Великий указ императрицы о воссоединении России и Ка-захстана вступал в силу!
Ника с интересом вглядывалась в муляжи крестьянок в старинных одеждах, в интерьер
избы с русской печью, неизменной люлькой-качалкой посреди хаты, в которой лежал му-ляж младенца, и Нике становилось почему- то до слёз жаль этих людей, вернее тех, кто когда-то, покинув насиженные родные места, ехал в неизвестность. Это был строгий указ императрицы, или добровольное решение простого крестьянина? Об этом знают теперь лишь документы, которые хранятся в архивах музеев. А нам остается лишь поражаться мужеству тех людей, которых не пугали трудности и опасная дорога, далекое расстояние и оторванность от родных мест! Разве с легким сердцем они покидали родной край, ос-тавляя навсегда многочисленную родню, престарелых отцов и матерей, которых едва ли они могли больше увидеть. А сколько переселенцев умерло в дороге, так и не увидев дол-гожданной земли Керкена. Зато, какое поколение красивых и умных людей народилось на этой земле, начиная отсчет от первых поселенцев? Скольким поколениям людей зем-ля Керкена стала настоящей и истинной Родиной!
— Керкен и моя Родина! Эту Землю я люблю всеми клеточками своей души и тела, и которую я не променяла бы ни на какие богатства. Только здесь, моя душа поёт от счастья, и только здесь, она возвращается к жизни…
ГЛАВА 15.
Вот уже прошел год, как она вышла из декретного отпуска. За несколько лет многое изменилось в отделении. Перенесли перевязочную поближе к ординаторской, сократили некоторое количество койка — мест, а, следовательно, стало меньше больных. Настелили в коридоре новый линолеум, приобрели очень дорогой лазерный аппарат для оперирова-ния глазных больных, уволили некоторых медсестёр…
Но все эти нововведения были не так страшны по сравнению с тем, что стало твориться в самом отделении. Кажется, все забыли о своих делах и занялись одной политикой. В Москве произошёл переворот, палили из пушек по дому Правительства, и все с жаром обсуждали это событие, которое транслировалось на всю страну по телевизору.
Это было что-то странное, страшное и непонятное! Казалось, что дым пожарища столи-цы доносился и сюда, в этот спокойный уютный город на самом юге Казахстана. Черный дым, что стелется по земле, глухие выстрелы орудий, пронзительные крики бегущих по дороге людей, жалобные стоны тех кто пострадал в уличных боях, и яркие пятна крови на экране телевизора — всё это вызывало не только чувство жалости к погибшим и ране-ным в те дни на площади, но и рождало чувство тревоги и страха, которое теперь уже прочно и надежно поселилось почти в каждом сердце обычного человека, и которое было уже так осязаемо, при виде того, как рушится "незыблемое, вечное и понятное на все ве-ка и столетия…"