Ожидание
Шрифт:
— Не стоит тётя бередить старые раны, ведь они ещё кровоточат!
И усмехнувшись, добавляет:
— Не лучше ли их смазать целебным бальзамом?
Быстрым шагом она направляется к калитке, а тётя, испуганно глядя вслед племяннице, прашивает тревожно:
— Ты куда?
— Бальзам на раны проливать!
Хлопнула калитка, и в темноте послышались удаляющиеся шаги. Пожилая женщина, вслушиваясь в затихающие звуки шагов, шепчет возмущённо:
— Ох, трёпки тебе не хватает, хорошей трёпки!
Ника неторопливо спустилась по тропинке ведущей прямо к Ручью. Луна, отражаясь серебристо — дрожащим
Ника стоит неподвижно, глядя на Ручей, очарованная этой красотой. Но затем, скинув шле-панцы, вытянув, как балерина ногу, кончиками пальцев проводит по поверхности воды.
— Бр-р-р! — вздрагивает она
Да, тётя права. Вода в Ручье по ночам ещё холодна, и видно земля Керкена ещё не сов-сем прогрелась. Зачерпнув ладонью холодную воду, она подносит ладони к лицу, и тут- же замирает. Где — то неподалёку слышатся голоса. И вдруг, дикий женский вопль проре-зает эту звенящую цикадами тишину. Ника, испуганно разжав пальцы ладоней, пролива-ет воду обратно в Ручей, и, вскакивая, несётся по тропинке вверх. Раздавшийся вслед ей хохот, жесток и ужасен в своей грубости. Что- то тяжелое и страшное нависает над Ни-кой, тянется к ней, словно огромные черные щупальца…
Торопясь, спотыкаясь и падая, она поднимается по тропинке. Здесь, наверху спокойно. Го-рят кое- где фонари, и хотя на улице пустынно, но уже не так страшно. Еле передвигая но-ги, Ника бредёт к дому тёти Фани. Она чувствует, что на её плечах лежит тяжёлый груз, какая — то огромная непосильная кладь. А может, это страх гнетёт её, страх от которого она, оказывается, так и не избавилась…
Словно поражённая чем-то, Ника останавливается, и, вслушивается в ночную тишину Яра.
Да-да, конечно, там, в зарослях кто-то стонет. А вот опять слышен крик, полный боли, стра-дания, а вслед за ним всплеск дикого хохота, сквозь который вновь слышится стон изму-ченного болью существа.
Каждый звук острой болью вонзается в сердце Ники, в её душу, заставляя истекать этой болью её сердце, заглушая её собственную душевную боль. Уйти, убежать, умчаться подаль- ше от этого ужаса, ибо он породил себе подобное — страх, от которого, казалось, она избави-лась навсегда. Но вдруг новый звук, похожий на вой, остановил Нику, и, развернувшись, она помчалась в противоположную от дома тёти Фани сторону.
Она ворвалась в милицию так внезапно, что молоденький милиционер, сидевший у сто-ла, от неожиданности чуть не выронил ручку, которой он что-то записывал в потрёпанной школьной тетрадке.
— Вах! — только и успел промолвить мужчина, прежде чем Ника принялась тут- же сквозь слёзы рассказывать о тех ужасных вещах, что творятся сейчас в Яру.
Милиционер, не перебивая, выслушал Нику, затем прошёл в соседнюю комнату, и вышел оттуда ещё с одним мужчиной в гражданской форме. А через десять минут они уже спуска-лись в темный овраг. Дрожащими руками Ника указывала то место, откуда, по её словам, доносились эти жуткие крики, терзаемого болью человека.
Но сейчас в Яру стояла тишина, и ничто как будто не тревожило эту ночь своими дикими криками и стонами. Посветив фонариком в кустах, молоденький милиционер укоризненно покачал головой, и, поднимая с земли несколько недокуренных папирос, поднёс их к но-су. Затем, посветив ещё раз на примятое углубление в траве, произнёс насмешливо:
— Молодёжь балуется! Накурились травки и куролесят.
— Но
— Девушкам и женщинам, в такое время, вообще не стоит расхаживать неизвестно где! — строгим нравоучительным тоном произнёс молоденький паренёк в форме, а более старший по возрасту, мужчина в гражданской одежде, взглянул подозрительно на Нику:
— А вы, что собственно потеряли в этот поздний час, в таком малопривлекательном месте?
— Я? Я…потеряла? — с удивлением тянет Ника, и, не ответив на вопрос, развернувшись, идёт прочь по тропинке, ведущей вверх из Яра.
Она не видит, что за её спиной вдруг один из милиционеров зовёт другого, и через пару минут они уже склоняются над чем — то темным, распластанным на траве. Но, к счастью, Ника этого уже не видит. Чуть ли не бегом она стремится скорее выбраться из Яра, кото-рый стал вдруг чужим и страшным.
— Так зачем же ты приходила сюда? — вдруг звучит вопрос так ясно и чётко в ночной ти-шине, что Ника, недоумевая, произносит вслух: — Зачем?
Она пожимает плечами, но тут — же вскидывает руки вверх и прижимает горячие ладони к щекам:
— Что я тут потеряла? Потеряла- теряла- теряла… — где-то там, внутри её тела, эхом зву-чат эти слова, навязчиво повторяясь и повторяясь, до бесконечности.
Ника с трудом открыла калитку во двор. С трудом передвигая ноги, взобралась на вы-сокое крыльцо. Тётя Фаня постелила ей на веранде. Она знает, что Ника не любит спать летом в душных комнатах этого старого дома, а предпочитает терпкую свежесть лет-них ночей Керкена. И сегодня, Ника как никогда благодарна ей за это понимание, пото-му — что, сейчас её сердце разрывается от боли. А невыплаканные слёзы стремятся ри-нуться бурным потоком из её глаз. Ведь она, взрослая, умудрённая жизнью женщина, имеющая двух почти взрослых детей, она поняла, наконец, почему и отчего, она приеха-ла сюда, в Керкен, и что она здесь потеряла!
ГЛАВА 55.
Ночь темна. И хотя звёзды горят ярко на небе, но их света, увы, недостаточно, что — бы осветить в полной мере все уголки этого ночного сада, корявые углы старой веранды, зас-тавленной старым шкафом, столом и такой — же старой древней койкой, на которой едва за-метна фигурка женщины.
Она лежит, уткнувшись в подушку, и тело её сотрясают глухие рыдания. Женщина то утихает, то вновь, с новой силой начинает рыдать. И, наверное, столь велико её горе, что она совершенно ничего не замечает, и не слышит того шума, что производит работающий двигатель небольшого автобуса остановившегося на шоссе. Она не слышит и звука тех шагов, что уверенно ступают по дорожке, ведущей к старинному дому с высокой деревян-ной террасой и верандой, и таким же высоким крыльцом с расшатанными половицами.
И лишь когда сильные, и, вместе с тем нежные руки берут за плечи плачущую женщи-ну, испуганно замершую на мгновение, и тихий шепот, раздавшийся над её головой, про-износит:
— Не плачь, любимая! Я с тобой! — лишь тогда женщина умолкает, закрывает на секун-ду глаза, и тут — же широко раскрыв их снова, голосом, не верящим в действительность, произносит:
— Ты? Это опять ты?
Мужчина бережно обнимает женщину, прижимает её голову к своей груди, и тихо шепчет:
— Да, это я! Сейчас и навсегда!