Отражение
Шрифт:
Что ж, если он не желает со мной разговаривать, я не в обиде. В конце концов, мне же лучше.
В весовой я нашел Гарольда, который с воодушевлением рассказывал приятелю, где можно разжиться дешевыми автопокрышками. Увидев меня, он без передышки затараторил, чтобы я пошевеливался, — он ждет, когда я взвешусь и верну ему седло. Когда я вернулся в жокейском костюме, Гарольд все еще втолковывал приятелю что-то о бамперах и опорных подшипниках. Воспользовавшись моим появлением, тот поспешил улизнуть, а Гарольд взял у меня седло и костюм для взвешивания и с непередаваемым злорадством спросил:
Слыхал?
Я опешил.
Ты уверен? Абсолютно. Старина Ланки, — он кивнул на удаляющегося приятеля, — рассказал мне об этом как раз перед твоим приходом. Сегодня утром в Лондоне состоялось экстренное совещание «Жокей-клуба» — Ланки на нем присутствовал. Лорд Уайт попросил повременить с комиссией под руководством ден Релгана, а поскольку он сам в свое время и предложил ее созвать, все согласились. Это уже кое-что. Кое-что? — Гарольд начал заводиться. — И это все, что ты можешь сказать? Да Англия не знала подобной победы с тех пор, как адмирал Нельсон выиграл битву при Трафальгаре!
Он повернулся ко мне спиной и зашагал прочь с седлом под мышкой, что-то бормоча себе под нос и укоризненно качая головой. Знал бы он, какую тяжесть снял с моей души. Главная цель моего визита к лорду Уайту была достигнута, и я с облегчением подумал, что он пережил этот удар быстрее, чем я ожидал. Слава богу, я не сломал жизнь человека, который мне, сам не знаю почему, очень нравился.
Потом я скакал на новичке и пришел вторым, страшно обрадовав владельца, а Гарольда — не слишком. Следующий заезд мы проделали вместе с нервной, впечатлительной кобылой, которой были совсем не по душе скачки с препятствиями. С ней еще работать и работать. Хорошо, что мне вообще удалось привести ее к финишу, — о лучшем не приходилось и мечтать. Гарольд приветствовал нас, неопределенно похмыкивая. Мы финишировали четвертыми, так что я имел все основания принять его хмыканье за знак одобрения — впрочем, не уверен.
Я уже переодевался в цивильное, когда в просторную жокейскую вошел один из судей и, стараясь перекричать шумную разноголосицу, позвал меня к выходу.
Застегнув последнюю пуговицу, я вышел в весовую и увидел, что меня ждет лорд Уайт.
Я хочу поговорить с вами, Нор, — сказал он. — Пройдемте, пожалуйста, сюда, в комнату распорядителей… и закройте за собой дверь.
Я последовал за ним в комнату при весовой, которую распорядители использовали для экстренных проверок, и, как он просил, прикрыл 'за собой дверь.
Вокруг большого круглого стола были расставлены стулья. За одним из них, крепко вцепившись в спинку, стоял лорд Уайт.
Я сожалею, что несправедливо обвинил вас тогда, в среду, — сухо сказал он. Ничего страшного, сэр.
Я был не в себе… но все равно, это недозволенный прием.
Я понимаю, сэр. Что вы понимаете?
Если кто-то делает тебе больно, в ответ хочется сделать еще больней. Недурно, — лицо лорда Уайта скривилось в улыбке. Это все, что вы хотели мне сказать, сэр? Не совсем… Вы, наверное, уже слышали, что созыв комиссии откладывается?
Я кивнул. Он вздохнул с облегчением.
Я хочу попросить ден Релгана добровольно выйти из клуба. А чтобы он не сомневался, хочу показать ему фотографии, которые он,
«Разговоры в пользу бедных», — подумал я, но вслух сказал:
Не возражаю. Вы вольны делать с фотографиями все, что пожелаете. У вас нет… других отпечатков? Нет, — ответил я и не солгал.
Правда, у меня сохранились негативы, но я не счел нужным признаваться. Он бы попросил меня их уничтожить, а мне шестое чувство подсказывало сохранить их для себя.
Лорд Уайт выпустил спинку стула, которым во время нашего разговора прикрывался, как щитом, и проводил меня к выходу. Когда его рука легла на ручку двери, я заглянул ему в лицо, вновь отмеченное печатью безупречности, — таким он был до истории с Даной. Процесс мучительного выздоровления завершился.
Я ничем не могу отблагодарить вас, — сказал он вежливо, — но помните: я ваш должник.
Он простился со мной легким кивком головы и вышел из комнаты: заключил сделку и принес
извинения, не уронив своего достоинства. Пройдет немного времени, и он станет убеждать себя, что вовсе не был влюблен и никогда не чувствовал того, что чувствовал. Я медленно вышел вслед за ним, довольный по многим причинам, о которых вряд ли догадывался лорд Уайт. Ну что ж, может, оно и к лучшему.
Остальное рассказала мне Мари Миллейс. Она приехала в Ньюбери поболеть за Стива — его ключица
срослась, и он опять был допущен к соревнованиям. Я пригласил ее выпить чашечку кофе, и дорогой она призналась мне, что смотреть, как сын прыгает через изгороди, — одно мучение.
Все жены жокеев говорят, что переживают за мужей, но когда это делают сын или дочь, это просто ужас. Невыносимо, сказал я.
Маленький столик в баре был заставлен грязной посудой и завален бутербродными бумажками: Мари механически сдвинула их на край стола и поднесла чашечку ко рту.
Вы выглядите гораздо лучше, — сказал я.
Она кивнула.
Я и чувствую себя лучше.
Я заметил, что она сходила к парикмахеру и купила новый костюм.
Бар был битком набит посетителями в тяжелых неуклюжих пальто; в тепле от пальто валил пар, но тянуло морозом и сыростью. Бледность и худоба Мари по-прежнему бросались в глаза. Она держалась спокойно и ровно, но голос порой предательски дрожал, и непрошенные слезы заволакивали потемневшие от горя глаза. Со дня гибели Джорджа прошло четыре недели.
Сделав глоток горячего кофе, она сказала:
Можете забыть все, что я вам говорила на прошлой неделе об Уайтах и Дане ден Релган. Правда?
Она кивнула.
Уэнди сегодня здесь. Мы с ней уже пили кофе и немного поболтали. Мне кажется, дело у нее идет на лад. Расскажите подробнее. Вам действительно интересно? Я вам еще не надоела со своими женскими глупостями? Нет-нет, мне очень интересно, — заверил я Мари. В прошлую среду, а может во вторник, Джон что-то узнал о Дане и страшно разозлился. В чем дело, Уэнди не знает, он ей не рассказывал, но весь вечер был не в себе, бледный, глаза пустые, ни на что не реагировал. Она не могла понять, что с ним, и была ужасно напугана. Джон заперся в своей комнате на весь день, но вечером вышел и сказал