Отражение
Шрифт:
Уэнди, что с Даной все кончено, он вел себя, как идиот, и просил у нее прощения.
Я слушал Мари, не переставая удивляться тому, как легко занять воображение женщины подобного рода сплетней, и радуясь этой их счастливой особенности.
А что было потом? — спросил я. Нет, но каковы мужчины! Никогда не знаешь, чего от них ждать. Джон, например, считает, что раз он во всем признался и извинился, то теперь они с Уэнди заживут по-прежнему, словно он никогда и не изменял ей с этой чертовой девкой. А как Уэнди? Уэнди? Конечно, простит. С мужчинами за пятьдесят такое случается на каждом шагу. Хотят
Господи, а как же иначе? — она светло улыбнулась. — Не он первый, не он последний.
Мы допили кофе, я показал ей список агентов — она могла выбрать любого — и сказал, что сам готов помочь всем, чем смогу. А еще сказал, что приготовил ей подарок. Собирался передать со Стивом, но раз уж мы сегодня встретились, буду рад вручить его лично.
Я быстро сбегал за подарком в раздевалку и отдал Мари конверт, по краям которого бежала надпись: «фотография. Не сгибать».
Откроете, когда останетесь одна, — сказал я Мари. Нет-нет, сейчас, — ответила она и вскрыла конверт у меня на глазах.
И увидела цветную фотографию Джорджа — я как-то раз щелкнул его.
С неразлучной камерой через плечо Джордж, как всегда, саркастически улыбался. В характерной позе, выставив левую ногу вперед и всей тяжестью опираясь на правую, он склонил голову чуть набок и, прищурившись, смотрел на мир. Таким он был в жизни.
При всем честном народе Мари бросилась мне на шею и чуть не задушила в объятиях; я чувствовал, как за ворот рубашки затекают слезы и щекочут мне грудь.
Глава 15
К Конюшне Фермы Зефир подступиться было и впрямь невозможно: здание окружал забор из толстых бревен, а вход охраняли ворота, которым мог позавидовать лагерь для особо опасных рецидивистов. Я сидел в машине на противоположной стороне улицы и отчаянно зевал, ожидая, когда ворота откроются.
Под куртку медленно заползал холод, пальцы и ступни заледенели, а я все ждал. Редкие прохожие храбро выхаживали по тропинке, бежавшей вдоль ограды, и даже не оглядывались на ворота, а я все ждал. На узкой улочке на окраине Хорли зажглись тусклые фонари, их было мало, вокруг каждого растекалось пятно света, а дальше — темнота. Я ждал.
Никто не вышел из ворот и не вошел в крепость. Она упрямо не желала открываться, оставалась таинственной и недружелюбной. Еще два часа прошли в бесплодном ожидании, и я, махнув рукой, оставил свой пост, на котором успел хорошенько продрогнуть, и отправился в ближайший мотель.
В мотеле я навел справки и понял, что дело дрянь. Да, сказала администратор, у них иногда останавливаются родители, приезжают уговорить сына или дочь вернуться домой, но она не припомнит, чтобы хоть кому-нибудь это удалось: беднягам не разрешают поговорить с детьми наедине, а многие вообще уезжают, гак и не повидавшись с ребенком. Беда да и только
но закон на стороне сектантов. Деткам, попавшим на Конюшню Фермы Зефир, уже стукнуло восемнадцать могут делать, что хотят. Так что, пиши пропало. Я разыскиваю сестру, — сказал я. — Хочу навести справки, там ли она. И не надейтесь, — ответила администратор, покачав головой.
Весь вечер я мотался по гостиницам
каждый день сидит взаперти — выходят, всегда по нескольку человек, и всегда за деньгами.
Однажды, значит, подходят ко мне и суют кусочки шлифованного камня и всякую дрянь — на самом деле просто милостыню просят. Говорят, на святое дело. Ради любви к Спасителю, говорят. А я им — брехня все это. Шли бы вы лучше в церковь, ребята. Натурально, им это не понравилось. Такие дела. А уж какие постники! — сказала барменша. — Ни тебе выпить, ни покурить, ни с женщинами побаловаться — ничего. И чем они только этих олухов подманивают — ума не приложу. Да что они вам плохого-то сделали? — раздался чей-то возмущенный голос. — Ну, народ… Вам улыбаются, а вы… А завтра утром Братство будет собирать деньги? спросил я. — И если будут, то где? Летом они все больше в аэропорту ошиваются — люди приезжают в отпуск добрые, щедрые, а уж они тут как тут, гони денежки. И заблудших овечек там хватает, можно заманить в свое стадо… вроде как вербовка у них в аэропорту происходит. Но зимой их лучше ловить в центре города. Вот сюда они и приходят. Завтра суббота — будут как миленькие. Не сомневайтесь.
Я поблагодарил всех собравшихся и пошел спать, а с утра пораньше поставил машину как можно ближе к центру и стал нетерпеливо обходить центральные улицы.
К десяти утра город наполнился утренним суетливым шумом. Взглянув на часы, я быстро вычислил, что должен выехать в Ньюбери самое позднее в 11.30, и то приеду впритык. Первый заезд начинался рано, в 12.30,
зимние дни коротки, и хотя в первых двух заездах я не участвовал, мне нужно было быть на месте за час до третьего — иначе Гарольд меня убьет.
Время шло, Братья не показывались. Я ждал, что на улицу выйдут бритоголовые монахи с колокольцами и начнут распевать псалмы и просить милостыню, но не видел ничего похожего.
Ко мне подошла улыбающаяся девушка и, тронув за руку, спросила, не куплю ли я у нее пресс-папье, отличная вещь. На ладони у нее лежал камень — конусовидный, зеленовато-коричневый, полированный.
Куплю, — сказал я. — Почем?
Это на богоугодное дело, — ответила она. — Пожертвуйте, сколько можете. — Свободной рукой она извлекла деревянную шкатулку с прорезью в крышке. На какое именно богоугодное дело собирались пожертвования, стенки шкатулки умалчивали.
Доставая кошелек, я дружески осведомился у девушки о цели сборов.
Святых дел много, — отвечала она.
Я вытащил фунтовую бумажку, свернул ее и опустил в прорезь.
И много вас тут собирает деньги? — спросил я.
Она невольно повернула голову в сторону и,
проследив за направлением ее взгляда, я увидел, что на остановке автобуса стоит другая девушка, тоже что-то предлагает пассажирам, а чуть поодаль — еще одна. Девушки улыбались. Они были хорошенькие, но одеты просто.