Отражение
Шрифт:
дышать, и, более того, доставляло удовольствие. Всякий жокей знает, что риск в нашем деле неизбежен, но я не из тех, кто только и думает, что о собственной безопасности.
С другой стороны, я не был таким отчаянным, как, например, Стив Миллейс и, возможно, чуточку перебарщивал в желании непременно прийти к финишу верхом, а не пешком и не на носилках. Швырнуть сердце через барьер в надежде, что лошадь подхватит его на лету — нет, на это меня не хватало.
Между тем, именно такой езды ждал от меня сегодня Виктор Бриггс. «Сам виноват, — подумал
Рассвет мгновенно уловил мой волевой импульс и, хоть был немало удивлен, воспринял это как руководство к действию. За долгие годы работы мне не раз приходилось сталкиваться с подобным проявлением чуткости. Я знал, что, наделенная необычайными телепатическими способностями, лошадь реагирует на малейшие колебания настроения всадника, и все же был поражен и тронут тем, как верно понял меня Рассвет.
А потому мы с ним, в общем-то довольно уравновешенные создания, оставили присущий нам здравый смысл и, что уж вовсе было нам несвойственно, целиком положились на удачу. Прежде чем совершить прыжок, Рассвет обычно примерялся к расстоянию до препятствия. Но, зараженный моим нетерпением, трижды начинал толчок слишком рано, и мы с силой задели верхнюю часть трех изгородей
неслыханный промах для великолепно выезженного Рассвета. Правда, приближаясь к последнему препятствию, Рассвет вернулся к своей испытанной манере и перемахнул через изгородь, как будто она была не более чем тенью под его копытами.
Мы боролись до конца, но отстали на 3/4 корпуса, и победа досталась другой лошади, которая была выносливей и резвее Рассвета и, должно быть, сегодня чувствовала себя лучше, чем он.
Я завел своего скакуна за ограду, и, пока ослаблял подпругу, он то и дело всхрапывал и рвался вперед
кто сказал, что Рассвет смирнее коровы? Виктор Бриггс наблюдал за нами по-прежнему безучастно. На лице его не дрогнул ни один мускул.
Когда я уже стоял на весах, ко мне подошел Г арольд.
Мне очень жаль, — сказал я ему. Переодевайся, я подожду, — только и ответил он, неопределенно хмыкнув.
Я кивнул и пришел в раздевалку. Раздевшись донага, я вновь вернулся на весы, чтобы сообщить контрольные цифры перед заездом на Панцире.
Смотри не сверни шею, — сказал Гарольд,
принимая от меня седло. — Этим ты никому ничего не докажешь, просто все увидят, что ты набитый дурак.
Все под богом ходим. Я тебя предупреждал, — сказал напоследок
Г арольд и вышел из весовой с седлом под мышкой.
Я почувствовал, что он призывает меня к благоразумию не всерьез, а больше так, для очистки
совести. Возможно, ему тоже не нравится, что Виктор Бриггс придерживает лошадей. Если остановить его можно, только рискуя сломать позвоночник, — что ж, я готов.
В отличие от покладистого Рассвета, четырехлетний Панцирь отличался довольно скверным характером, и заставить его чисто взять препятствие было так же непросто, как малолетнего преступника — прилежно делать уроки.
Я всегда считал, что хладнокровием и твердостью могу сдержать
Потом мы слились воедино и в стремительном полете понеслись над землей, напрочь забыв о благоразумии. Один барьер, другой, третий… Не щадя живота, я выворачивался наизнанку ради Виктора Бриггса.
Но этого, как видно, было мало. Панцирь пришел к финишу третьим из четырнадцати — не так уж плохо, учитывая его возможности. Отстал всего лишь на полтора корпуса. И все же — третий.
А Виктору Бриггсу нужны победы. Не будет побед — станет искать поражений. Как прежде. Как три года назад, когда я и моя душа были молоды.
Понуро побрел я к бару, где мне назначила встречу Мари Миллейс. Господи, как я устал.
Глава 12
Мари сидела в кресле и беседовала с женщиной средних лет, в которой я с удивлением узнал леди Уайт.
Я подойду попозже, — сказал я, собираясь уходить. Нет-нет, — запротестовала леди Уайт, вставая, — Мари очень нужно поговорить с вами, я знаю. — Она улыбнулась, но настороженный страдальческий взгляд выдал состояние ее души, а в уголках рта резко обозначились морщинки неутихающей боли. — Мари I рассказала мне, как много вы для нее сделали.] Ничего особенного, — покачал я головой. ( Мари думает иначе. '
Женщины улыбнулись друг другу, расцеловались |
на прощанье, и леди Уайт, слабо помахав мне рукой, вышла из бара. Я проводил ее взглядом. Хрупкая, сломленная женщина, не слишком успешно пытаю- | щаяся делать вид, будто никто в мире не знает о ее беде.
Мы вместе учились в школе, — сказала Мари Миллейс. — А в выпускном классе жили в одной комнате в общежитии. Я ее очень люблю. Вы, конечно, знаете о…, О Дане ден Релган? Да, — кивнула Мари. — Хотите | выпить? Спасибо. Лучше пойду принесу чего-нибудь вам.
Я заказал ей джин с тоником, а себе — кока-колу
и расположился в кресле, где только что сидела леди Уайт.
Мне нравился этот бледно-зеленый бар с бам-
буковой мебелью. Здесь редко бывало людно. Обычно, как и сейчас, посетителей почти не было. Отсюда было не слишком удобно следить за ходом соревнований — бар располагался высоко над трибунами, вдалеке от площадки для выводки и букмекеров, зато, в отличие от холодных трибун, здесь было тепло.
Поэтому этот бар и стал излюбленным прибежищем полуинвалидов, просиживающих здесь дни напролет, и от бара к тотализатору, размахивая билетами, сновали их молодые легкие на ногу племянники и племянницы.