Отморозок Чан
Шрифт:
В общем, последние четыре года, я сижу в этой камере, с неизменным соседом - Федором Михайловичем. Его посадили ко мне в надежде на то, что я не найду поводов убить старого, богобоязненного бандита.
И действительно. Поводов я не нашел. Так что, Федор Михайлович мой единственный товарищ в этом месте. Более того, он мой самый преданный читатель. Да-да, вы не ослышались. Я начал писать. Из-под моего карандаша, точнее карандашей - извел я их немерено, вышел не один десяток поистине великолепных книг.
Кстати, еще до всего этого пиздеца, я проявлял немалый интерес к литературе.
– Бля, не начинай, а, - снова занудел тюремщик, - Давай хоть раз по-человечески! Просто встань и мы проводим тебя в комнату для посещений. Ну будь человеком, ебана в рот.
Я наконец отложил карандаш и поднял на него глаза.
– Хуй с тобой, Жека. Раз ты по-человечески просишь - будет по-человечески.
Я отодвинул стул и встал.
Это была тесная камера два на три метра. По краям две кровати, между ними стол, стул и ведро, на случай если припрет.
Стены, когда-то давно до середины выкрашенные зеленой краской, облупились, а побелка, идущая выше - пожелтела, а местами и вовсе стала коричневой от подтеков воды, сочащейся с потолка.
Подойдя к решетке, я повернулся к ней спиной и просунул руки в небольшое окно. Жека-тюремщик расширил глаза от удивления, видимо, не ожидал от меня такой покладистости. Хули - будет что внукам рассказать, уебок. Он быстро, не веря своему счастью, достал наручники и сомкнул их на моих запястьях. Затем пошарил на ремне и снял другой ключ, которым отпер камеру. Двое его друзей подняли автоматы, взяв меня на прицел.
Выходя, я обернулся и посмотрел на Федора Михайловича, который самозабвенно читал одну из моих ранних работ.
– Дядь Федя, я там последнюю дописал, короче! «Убивай или Сдохни» называется! Можешь почитать, если хочешь!
Приходилось кричать, потому что дядь Федя был туговат на ухо.
Федор Михайлович поднял голову и уставил на меня растерянный взгляд. Побитый пес, даже не заметил, что меня уводят. Старость, хули. Он еще какое-то время смотрел на меня, как собака на летающую тарелку, затем его лицо прояснилось.
– Вот это дело!
– Воскликнул он.
– Это, брат, от души! Прям щас читать и начну. А то эту по седьмому кругу перечитываю. Ох и порадовал старика, ох и порадовал! А ты то сам куда?
– На свиданку.
– ответил я.
– Ты смотри, если не вернусь, можешь издать под своим именем все мои книги, как откинешься. Или псевдоним возьми какой, Чехов там, или Лермонтов. В общем, что-то приближенное по величию к моему литературному гению.
Старик улыбнулся мне, отложил толстенную пачку истрепанной бумаги и стал нетерпеливо слезать с кровати.
Я вышел из камеры. Когда я уже шел по темному коридору под конвоем трех петухов, я услышал крик:
– А там, о чем вообще?!
– Про долбоеба одного! На меня в молодости похож!
– прокричал я в ответ.
Три минуты спустя, меня ввели в комнату для свиданий.
– Андрей Алексеевич! Здорова!
– Поприветствовал я своего старого товарища.
Я уже упоминал его раньше. Собирался впарить ему пульт с Достоевской. Подозреваю, что Андрей Алексеевич заднеприводный,
Я жив только благодаря ему и его связям. Меня бы еще после первой стычки с тюремщиками к стенке поставили. Но Андрей Алексеевич ясно дал понять, сдохну я - сдохнут все, кто причастен. Связи, хули. Он всю караванную держит. А Брат его - Армейскую. В общем, он похлопотал, чтобы и камеру мне нашли поспокойнее и сильно не мешали жить. Да что говорить, я как писать задумал, он мне бумагу подгонял каждую неделю и карандаши. Отличный мужик, одним словом. Все сетовал что вытащить меня не смог. Но там нихуя не сделать было. Бандиты и бармен хер бы с ними, но вот пацана того я зря захуярил, походу. Батя его человек влиятельный и очень достать меня хотел. Даже приходил сюда со своими ребятами однажды. Угрожал штурмом тюрьму взять, если меня ему не отдадут. Не отдали. Андрей в тот день тут был. Вышел к ним, поговорил и они съебались. Короче батя пиздюка того каждый месяц присылает кого-нибудь убедится, что я тут заперт. Причем в разное время, чтобы неожиданностью было. Короче, вытащить меня нельзя. Ну, спасибо хоть живой, стараниями Андрея.
– Ты как тут поживаешь, дорогой?
– спросил он, крепко обнимая меня.
– Если ты не трахнуть меня пришел, за все долги, то отлично - ответил я.
– Язык твой поганый...
– покачал головой он, - Сколько лет жду, что ты вырастешь - нихуя не дождусь походу.
– Сколько лет жду, что ты мужиков перестанешь ебать...
– Ладно все! Не заводи свою гомофобную шарманку. Я по делу. Новости у меня. Хорошие. А может и нет.
– он посмотрел на Жеку-тюремщика.
– Отцепи его и можете пока покурить.
Жека освободил мне руки и кивнул своим товарищам на выход. Когда дверь закрылась, Андрей Алексеевич показал мне на стул стоящий рядом со мной, а сам сел на другой, стоящий у стены. Когда я сел, он заговорил снова.
– Короче к делу. Метро осадили твари какие-то. Сначала на Пушкинской появились, а теперь по всему метро расползлись. Как они сквозь границы проходят незамеченными - хуй его знает. Видели их вживую всего несколько человек. По описаниям пиздец какой-то жуткий.
Тем временем люди пропадают сотнями. А среди подозреваемых только эти твари, хотя даже не доказано, что они к исчезновениям причастны, потому что свидетелей нападений нет. То есть самих тварей видели, но, чтобы они нападали на кого - нихуя.
Короче, по сути, может быть и не расползаются они по метро, а исчезновения имеют под собой другую причину. Может работорговцы с поверхности какие тут охотятся - хуй его знает. Но, короче, в метро паника. А тот хер, чьего сына ты ебнул - Николай, крышей потек. Стал рассказывать, что сын его правду знал, что с их станции выход есть на «спальную ветку», и что твари эти вообще из-за «Белых стен» пришли. Короче всю станцию свою перерыл в поисках прохода секретного. Потом решил сам тоннель вырыть к «спальной ветке», рыл-рыл, и уперся в стену ясен хуй. Сколько уже до него человек пыталось за «Белые стены» попасть и снизу, и сверху... Короче долбоеб.