Отчаянная
Шрифт:
Она задрала рукав своего капота и обнажила бледный, уже основательно зарубцевавшийся шрам, который тянулся от запястья до локтя.
— У меня есть еще и на ноге, — с детской гордостью сообщила она. — Тот побольше. О, какая невообразимая шумиха поднялась тогда вокруг этого!
— А что случилось? — спросила я, невольно отметив про себя, что ее тонкая женская красота странным образом сочетается с мальчишечьей склонностью к авантюрам и с упрямством.
— Стыдно рассказывать, — просто произнесла Фанни. — Могу себе представить, что ты подумаешь обо мне. Я была ужасным
— Я полагаю, что, учитывая ваши отношения, доктор Родес не стал бы возражать против твоей поездки, — перебила я Фанни.
— О, это было несколько лет назад! — с улыбкой воскликнула она. — Мне тогда было только пятнадцать лет. А с доктором Родосом мы к тому времени встретились не более двух раз. Насколько я помню, он меня немножечко боялся. Он всегда был неуклюж с дамами. Кроме Урсулы, конечно. Но она не в счет.
Здесь у меня промелькнуло чувство жалости к ее неженственной старшей сестре. Но мое любопытство заставило меня вернуться к теме нашей беседы.
— Как же ты посмела взять лошадь доктора Родоса, если вы не были в близких отношениях?
— Я была ужасно дикой, — честно призналась она. — Папа только что умер, и я очень сильно жалела себя. Оставшись сиротой, я отчаянно испытывала необходимость во внимании к себе.
Фанни посмотрела на фотографию в рамочке, стоявшую на ближайшем к ней столике. С карточки смотрело неулыбчивое лицо джентльмена с бородой, бакенбардами и изрядно поредевшими белыми волосами. Светлые глаза смотрели жестко. Фанни нежно погладила фотографию, и ее красивые лилово-голубые глаза затуманились слезами. Мне стало понятно, что она до сих пор сохранила к отцу нежную привязанность.
Я поискала в комнате портрет ее матери. И не нашла. Подумала, что, вполне возможно, ее мать не любила фотографироваться. Или Фанни просто избегала напоминаний о ней.
— По крайней мере, у тебя есть брат и сестра, — заметила я с искренней завистью, потому что самой очень хотелось иметь хоть какую-нибудь семью.
— Сводные брат и сестра, — поправила Фанни. У меня брови поползли вверх от удивления.
— А ты разве не знала? — в свою очередь удивилась она. — Мама была второй женой отца. У Эдмонда и Урсулы другая мать.
— Я не имела ни малейшего представления, — извиняющимся тоном произнесла я. — Да, это в значительной мере объясняет, почему вы такие разные.
— Господи, да разве они-то не пара! — воскликнула Фанни. — Эдмонд самое безрассудное существо на свете. А Урсула… Урсула не лучше. Ни один из них даже в малейшей мере не обладает чувством юмора. И не только им… Конечно, мне немножечко жаль Урсулу. Она заботилась о папе после смерти мамы и меня вырастила. Теперь, я полагаю, она останется здесь и будет присматривать за Эдмондом до тех пор, пока тот не женится. А потом… потом она будет ему не нужна.
— Конечно, многое будет зависеть
Фанни покачала головой и огорченно произнесла:
— Ты не знаешь Урсулу. С ней невозможно ладить. Она не хочет делить со мной даже обязанности по дому. Ладно, я понимаю, что домашняя работа — это нудная работа… Мы с Кенетом скоро поженимся, и у меня будет свой дом. У него в Смэдморе есть хорошенький домик и премилая экономка. Мы все замечательно сможем ужиться, я в этом не сомневаюсь.
Трудно было представить себе, что Фанни может с кем-то не ужиться. Она умеет превосходно ладить с любым человеком. Правда, до тех пор, пока человек не начнет завидовать ее красоте и светскому блеску.
— А что случилось с той лошадью? — напомнила я. — Неужели ты не смогла с ней справиться? Фанни изобразила гримасу и махнула рукой:
— А, глупое существо просто отказывалось сдвинуться с места до тех пор, пока я не ударила его кнутом. И тогда… тогда лошадь понесла меня по узкой тропинке в парке, потом по полям, словно за ней гналась стая волков. Потом она подскакала к скале и встала, как вкопанная. Ну, и я, конечно, перелетела через ее голову. Хорошо, что упала не на скалу, а рядом.
— Господи, ты же могла сломать себе шею! — пришла я в неподдельный ужас от случившегося.
— Или расколоть череп, — добавила Фанни. — Хотя Эдмонд всех уверял, что мой череп может расколоться только от ударов кувалдой… Тогда мне повезло еще и в том, что вся моя одежда оказалась в крови, иначе они с меня не слезли бы с живой.
— Ты очень больно ушиблась тогда? — спросила я. По бледному, совершенно рассосавшемуся шраму; я поняла, что она отделалась сравнительно легко.
— Как потом выяснилось, моей крови было не так уж много, — вспоминала она с улыбкой. — Кобыле досталось больше. Сгоряча наткнувшись на выступ скалы, она сильно поранила себе ноги.
В моем воображении довольно ярко всплыла описанная девушкой картина с окровавленной лошадью, окровавленной наездницей. И я невольно вскрикнула.
Фанни засмеялась и поспешила меня успокоить:
— Конечно, жаль лошадь, но она осталась жива. Правда, порезала сухожилия на передних ногах. Эдмонд, естественно, возместил ущерб доктору Родесу, а на меня он очень долго сердился, просто кипел яростью. Урсула хотела меня удавить, но потом передумала и настояла на том, чтобы Эдмонд выпроводил меня в Швейцарию учиться в школе. Так они избавились от меня на целых три года. Ну что ж, сама виновата.
Фанни закончила свой рассказ, и ее глаза стали печальными.
— Да, я тогда совершила ужасный поступок, — как бы подвела она итог. — Шестью месяцами раньше или шестью месяцами позже ничего этого не произошло бы. Но тогда я так сердилась на весь белый свет после смерти папы.
Своими изящными пальчиками она водила по серебряной рамке фотографии, и уголки ее губ опускались все ниже и ниже. Кто-нибудь другой, менее наблюдательный, мог бы подумать, что Фанни просто задумалась. На самом же деле печаль волнами распространялась от нее, и я ощущала эти волны.