Остров Сердце
Шрифт:
Деревенская общественность с напряженным интересом обсуждала также тот факт, что Родька, сопровождавший гостя, вез приспособленную к велосипедному багажнику огромную сумку.
"Не иначе, подарки!" – решили в деревне и не ошиблись. Беркас Сергеевич привез кучу подарков: слепнущей бабе Поле подарил, к примеру, диковинные очки с толстыми стеклами для сильной дальнозоркости, которые темнели на солнце, а в вечернюю пору опять светлели. Еще привез старухе невесомое пальто, длинное, до самых пят, причем внутри пух, а сверху будто плащ. Такое теплое, что даже в лютый ветер с Волги,
Родьке подарил настоящий барометр и еще невиданный прибор: ставишь на лодку, и можно видеть на экране всю жизнь местного рыбьего царства…
А дальше пошло-поехало! В общем, московский гость своим поведением расшатал до основания размеренную жизнь острова, вследствие чего и мучилась горькими мыслями старуха Святкина.
Началось с того, что к ночи племянничка приволокли в дом бездыханного. Бабе Поле мужики разъяснили, что на них, мол, вины нет никакой, так как стойкость к выпивке заезжего москвича им была неведома, а наливали ему по законам гостеприимства, как всегда – на каждый мах по полстакана.
– Ироды! – только и сказала баба Поля. – Он же помрет! Где ж ему такое выдержать…
А к вечеру следующего дня по деревне, подобно тропическому урагану, пронесся нелепый слух, будто Беркас закрутил роман с Верой Шебекиной.
По первости в это никто не поверил. Многие восприняли эту новость как нелепую шутку, не достойную даже мимолетного внимания. Каленин по всем меркам не годился в ухажеры первой "сердечной" красавицы.
А была бы Вера вовсе и не красавица, пусть даже девка самая обычная, все одно ее роман с пожилым сорокалетним москвичом выглядел в глазах деревенской общественности как нечто выходящее за рамки допустимого. Тем более, что Верка приходилась Каленину дальней родственницей. Впрочем, все жители острова, покопавшись в своих родословных, легко могли доказать, что каждый каждому какая-нибудь, да родня…
Недоверие к нелепому слуху шло еще и от того, что в Веркиных женихах вроде как значился Степан Морозов, которого боялась вся округа. Бросать вызов Степке было равносильно самоубийству, а Беркас Сергеевич Каленин был мужчиной солидным и на сумасшедшего явно не походил.
Но вышло так, что к вечеру второго дня на острове почти не осталось взрослого люда, который не обсуждал бы горячо новость про этот очевидный мезальянс, удивляясь Веркиной хватке и вызывающему поведению московского гостя.
Поведения, на самом-то деле, никакого такого и не было, а было прямо-таки роковое стечение обстоятельств.
…Веру представили Каленину в доме Родьки Степнова, жена которого доводилась ей теткой. До недавнего времени считалась она девицей нескладной, поскольку вымахала выше многих парней, но при этом была худющей, с выпирающими, как у чахоточной, ключицами, а грудь имела такую скромную, что сразу и не поймешь, есть ли она в положенном месте.
Правда, ноги были хороши: стройные и по-деревенски крепкие. Когда она, подоткнув юбку и качая бедрами, шла к родительскому дому с коромыслом через плечо, не было мужика, который не проводил бы восхищенным взглядом ее ладную фигуру.
Пока Вера училась в школе, за ней числилось только
Одноклассники ее привечали не столько за внешность, сколько за готовность терпеливо объяснять любому троечнику, почему Печорина принято считать "лишним человеком". Причем, если подопечный искренне интересовался, а кто, собственно говоря, такой этот Печорин, Вера, вздохнув, бралась пересказывать беспутную жизнь лермонтовского героя.
Кто бы мог тогда подумать, что эта тихоня скрывает в глубине своей натуры смелый и неукротимый нрав, да еще и с артистической жилкой, что деревенская скромница пробьется на московский конкурс красоты, а в описываемый нами день придумает и сыграет феерический спектакль, который многое предопределит в жизни Каленина, да и самой Верки!
Сказать, что Беркаса в день их знакомства мучило похмелье – значит не сказать ничего!
Непьющий Каленин, которому и сто граммов водки казались дозой чрезмерной, просто медленно умирал после страшной попойки, случившейся накануне. Он не мог понять, как вышло, что не смог отказать деревенским мужикам, затащившим его с вечера в местную забегаловку, носящую название "У Шуры" – по имени владелицы этого злачного места, тети Шуры Поливановой.
Заведение представляло собой переделанный под пивнушку заброшенный маяк. Когда-то это было очень красивое место, да и маяк использовался по назначению.
Потом за ненадобностью его закрыли и пристроили к башне уродливый ангар, выполнявший роль склада.
Грянула перестройка, и предприимчивый люд сразу принялся прибирать все, что не привязано. Вот семейство Поливановых маяк и приватизировало по случаю, а потом устроило там единственную на весь остров забегаловку. Место это пользовалось спросом как среди местных мужиков, так и среди приезжих. Особым шиком считалось, приняв на грудь, самостоятельно спуститься с крутой винтовой лестницы, которая соединяла находящийся под крышей пивной зал с единственным выходом.
Беркас с этой задачей, увы, не справился. Наутро он даже не мог вспомнить, как закончился вечер.
А начался он с того, что Каленин наотрез отказался пить, сославшись на то, что не пьет в принципе. Мужики в ответ на это вопиющее заявление осуждающе переглянулись и доверили последующие переговоры с московским гостем дяде Коле Живописцеву – известному на всю деревню полемисту, занимавшему также официальную должность главы сельского поселения.
Тот долго молчал, потом медленно поставил наполненный до краев стакан на стол и веско произнес:
– Ну, так тому и быть! Раз гость не пьет, то и нам это баловство ни к чему. А то ведь как оно получится? Получится, что мы тут других дел не знаем, как с Беркас Сергеичем водку злоупотреблять. А он нам, понимаешь, вроде как укоризну строит. Я, мол, не пью… Так, мужики?
Мужики горестно вздохнули.
– Николай Тимофеевич! Дядя Коля! – засмущался Каленин. – Я правда не пью. Совсем… – и тут Беркас совершил непростительную ошибку, уточнив: – Я за всю жизнь и выпил-то, может, бутылку водки…