Остановки в пути
Шрифт:
Отец подхватил — я, мол, забыл, что я еврей. И в Вене-то еврею среди антисемитов жить несладко. А про австрийскую провинцию и говорить нечего, там такое творится, что в Вене и не снилось. В столице хоть какой-то налет космополитизма. А потом, я же иммигрант, так называемый натурализованный австриец, по большому счету — иностранец, пришлый, а такому можно жить только в большом городе. А еще бросаю их, стариков-родителей, и это после всего, что они для меня сделали. В любом случае, я поступаю глупо, необдуманно, к тому же в Зальцбурге я пока даже не нашел работу!
Тут я возражаю, что мог бы в Зальцбурге какое-то время вести хозяйство, что окончательно
— Господи, и думать не смей! Как у тебя язык поворачивается! Не хватало еще так опуститься! Тут тебе и конец придет! Посмотри, что с твоим отцом сталось. Он же который год сидит без работы.
— Я же буду не только мыть посуду и подметать пол, — защищаюсь я.
— Тебе в этом медвежьем углу некуда будет себя деть, станешь только маяться без толку, — презрительно отмахнулся отец. — Работу не найдешь, помрешь там со скуки. Тебя подруга, что ли, содержать будет? Позор! Это же шаг назад! На фоне Вены — шаг назад!
Разумеется, я их позицию вполне понимал. В России обосноваться в одной из столиц считалось неслыханной удачей. Ну, как же — снабжение лучше, чем в остальной стране. Москвич или ленинградец, по советским меркам, питался деликатесами, о которых среднестатистический провинциал не смел и мечтать. Только в столице колхозник, сбежавший из деревни, мог рассчитывать на сносно оплачиваемую работу. Только в Москве или в Ленинграде молодой ученый мог сделать карьеру, начинающий художник — добиться признания, интеллектуал — найти круг единомышленников. Но въезд в столицы был строго ограничен. Москва для ростовчанина или сибиряка была столь же сказочной и недоступной, как Германия или Франция для африканца.
Я пытался втолковать им, что в эпоху стремительно сокращающихся расстояний и расширяюшихся коммуникаций границы между городом и деревней, столицей и провинцией быстро стираются. Но родители и слушать не желали. «Это в теории, — повторяли они. — А на деле все не так просто. Большой город все равно большой город, а маленький — маленький. Тут и компьютер со скоростным экспрессом не помогут».
Чего-то подобного я уже вдоволь наслушался от друзей и знакомых, они хором уверяли, что меня ждет в провинции серость и скука. Больше всех всполошилась Рита. Сама она, правда, не бывала в Зальцбурге, но знакомых уроженцев Зальцбурга у нее хоть отбавляй, и уж она-то о Зальцбурге наслышана. Такого ей порассказывали, волосы дыбом встают!
Несколько лет назад Рита поссорилась со мной и с родителями и с тех пор исключила нас из круга близких друзей. Понизила в ранге и отныне числила среди приятелей. И вот теперь из приятелей разжаловала меня в знакомые.
— Господи, да что ты все провинцию-то ругаешь? — недоумевал я. — Далась она тебе! Ты же почти не выходишь из дому! Отгородилась от мира…
— Почему это «отгородилась»? — запальчиво возражала Рита. — Мне так жить нравится. У меня есть книги, есть телевизор, есть газеты, есть радио. Вот недавно передачу смотрела о Равенне. Так знаешь, там показывали мозаики во всех деталях, во всех подробностях. Ну, вот поехала бы я туда, пару минут постояла бы в церкви и не разглядела бы почти ничего. Ну, и зачем мне твой «внешний мир»?
Но самое ужасное в провинции — это люди, предрекали мне. Один знакомый, уроженец тирольского Ваттенса, так мне это объяснял: «В Вене все люди разные: с разным происхождением, с разным образованием, с разными интересами. Знаешь, как разноцветный ковер, в который какие только нити ни вплетены. А в каком-нибудь провинциальном городке вроде Ваттенса
А если взять тележку? Да, так, кажется, будет полегче… Теперь уж как-нибудь дотащусь. Хорошо бы место в общем вагоне найти, там попросторнее…
— Осторожно! Поезд отправляется!
Проехали Хюттельдорф. Скоро поедем по холмистому Венскому лесу. Мне эта часть Австрии нравится, еще и потому, что здесь нет высоких гор, которые черными мрачными громадами вскоре вырастут на горизонте.
— Вена и ее окрестности — самое прекрасное, что есть в Австрии! — восторгалась моя знакомая, которая, окончив гимназию, немедленно перебралась в Вену из городка Лустенау в Форарльберге. Вена не только сама по себе красивая, она потому такая привлекательная, что это настоящий Ноев ковчег, кого только нет…
— Да, не случайно из венцев получились такие хорошие нацисты… Ведь если среди твоих предков кого только нет…
— А что, обязательно все видеть в мрачном свете? — горячится она. — Чуть что, сразу о нацистах и о Холокосте. Ты что, от своего прошлого не можешь освободиться? Живи полной жизнью, встряхнись!
Я невольно представляю себе, как я встряхиваюсь, взлетаю в воздух, и мое прошлое, как тяжкий груз, остается где-то далеко внизу, на земле.
Впрочем, в моем переезде в Зальцбург явно есть и положительные стороны. С этим городом для меня не связаны воспоминания о детстве, об эмиграции. В Вене улицы иногда оживают, превращаются в каких-то диковинных чудовищ, открывают пасть — ам! — проглатывают время, и я вдруг вновь оказываюсь ребенком во враждебном окружении, среди людей, язык которых я не понимаю и которые думают не так, как я. То вдруг давным-давно снесенные дома вырастают из-под земли, то мимо проплывут какие-то призраки из прошлого. Вот так ищу знакомое, привычное, и каждый раз мной овладевает какое-то странное смятение, причем всякий раз, когда я этого меньше всего ожидаю. Пусть же Зальцбург станет для меня мирным, успокоительным фоном, без всякого прошлого, безгласной декорацией из камней, гор и лесов.
Мимо все быстрее пролетают однообразные поля, маленькие деревеньки, смущенно сбившиеся в стайку вокруг церкви со шпилем. Череда холмов неожиданно сползает куда-то вбок, рельеф разглаживается. Я засыпаю.
«Дамы и господа, через несколько минут мы прибываем на главный вокзал города Линца. Лейдиз энт джентльмен, ви вилл шоортли биэррайвинг ет Линц».
«Где ж твой дом, как не в Вене? — приставали ко мне друзья. — Ты даже говоришь на венском диалекте как венец!» Но я невольно вспоминаю один случай из моих студенческих времен.
Дело было в Вене. В трамвай зашел какой-то иностранец, очень смуглый. По-немецки он говорил с сильным акцентом. Вступил в отчаянную схватку с автоматом для продажи билетов, но автомат ему билет упорно не продавал. Тогда он обратился к водителю. Тот принялся объяснять: «Сперва нажмите на кнопку и только потом опускайте монеты в прорезь…» Трамвай стоял, пассажиры роптали, ведь было это утром, в час пик, когда все едут на работу. Какой-то тип стал ругать иностранцев: они, мол, даже общественным транспортом не умеют пользоваться. Раньше я в таких случаях молчал и не вмешивался. Но тогда у меня лопнуло терпение, я с руганью накинулся на типа, поносившего иностранцев, и обозвал его расистом. Мой противник в долгу не остался, разгорелась перепалка, и вдруг мой оппонент потянул меня за рукав и произнес: «Слушайте, мы же оба венцы, неужели мы будем из-за какого-то пришлого ссориться?»