Остановки в пути
Шрифт:
Родители не уставали повторять, что вот, если бы я переселился в Париж, Амстердам или Монреаль, они не сказали бы ни слова. Но в Зальцбург-то зачем? Отношения отношениями, но стоит ли ради них уезжать из Вены — подумать только, из Вены! — и бросать хорошую работу. А потом, испокон веков женщина переезжала к мужчине, а не наоборот. Лучшие годы жизни растрачу попусту, в скучном маленьком городишке.
— Знаешь поговорку, — в который раз напоминала мама, — вино в бокалах надо пить, пока оно играет! Пока живется, надо жить, двух жизней не бывает!
Я эту поговорку в последние годы и
Но на самом деле я завидовал этой старушенции. Ну, что трамвай, трамвай — дело десятое, и что дома серые — тоже наплевать, да и люди тоже в общем-то серые, кто я такой, черт возьми, чтобы считать себя кем-то лучшим. У нее хоть было прочное место в жизни, ее не мучили сомнения. А вот я нет-нет, да и возвращался к своим юношеским фантазиям, вспоминал, как хотел уехать в Канаду или в Австралию.
В этих огромных прекрасных странах, мечтал я, все будет по-другому. Живущие там антисемиты — это всего-навсего дети антисемитов, ну, или, в самом крайнем случае, убийц, на совести которых — две-три жизни, не больше. Не то, что здесь, где антисемиты — дети антисемитов и военных преступников, у которых на совести — тысячи и тысячи. И потом, там люди по праву могут гордиться своей историей, поскольку замалчивается всего каких-нибудь семьдесят ее процентов, но уж не девяносто, как у нас, в Австрии.
За день до отъезда отец позвонил мне на работу. Он плакал. Он что-то повторял, но так невнятно, что я разобрал всего два слова:
— Не уезжай!
— Вечером поговорим, — торопливо пробормотал я. — Мне сейчас некогда. Надо попрощаться с коллегами, зайти к шефу. Я сейчас не могу…
Я пытался еще что-то объяснить, но он уже бросил трубку. Я подождал минутку, потом набрал наш номер, но ответа не было.
Вечером, по дороге к родителям, я купил коробку конфет, букет цветов и пачку любимого отцовского чая. Но, как ни странно, застал дома одну маму.
— Ничего не понимаю! Как ни придешь — он всегда дома. За последние пятнадцать лет ни разу такого не было, чтобы я его дома не застал!
Она испытующе посмотрела на меня и осведомилась, уж не поссорились ли мы.
— Кажется, он тебе сегодня хотел позвонить. Или нет?
— Чего нам ссориться-то?
— Ты себе и представить не можешь, как он расстраивается из-за твоего Зальцбурга. Только об этом и говорит. Прихожу домой усталая, а он меня уже поджидает и начинает свой нескончаемый монолог… Бывает, он хоть уходит иногда, и я по-настоящему радуюсь. Даже очень радуюсь. Пусть хоть до полуночи шляется по улицам, если ему так хочется, — сказала
— Сегодня утром он просто места себе не находил от отчаяния. Не спал всю ночь. И все из-за тебя.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга и ждали.
— Если бы у него друзья или знакомые были, я бы хоть позвонить кому-нибудь могла, — наконец нарушила молчание мама.
И вдруг я понял, где искать отца.
— Пойду поищу его, — сказал я маме.
Мама заявила, что я совсем спятил. Я, мол, и в детстве не умел логически рассуждать, все мечтал да фантазировал. Где же я его в огромном городе буду искать? Вена же не Зальцбург…
Но я не дослушал и выбежал из квартиры.
Несколько минут я ждал трамвая. Потом плюнул и побежал на следующую остановку. Там тоже долго не выдержал и рванул до следующей. В конце концов я поймал такси. И поехал в Аугартен — я знал, что отец любит этот уголок Вены и часто там гуляет, хотя родители давным-давно переселились в другой район.
Я обежал весь парк, но отца не нашел. Я вспоминал, как мы с ним гуляли здесь в детстве. Входили со стороны переулка Васнергассе, потом шли к круглой башне, на которой в войну стояли зенитки, потом через весь парк к фарфоровой мануфактуре, потом обратно на площадь Гаусса, потом через весь квартал, по Йегерштрассе и площади Валленштейна до церкви святой Бригитты, а оттуда уже домой. Может, он и сейчас там гуляет?
— Я буду навещать его по крайней мере три раза в месяц! — объявил я самому себе на площади Гаусса.
— Я взрослый, у меня своя жизнь, я не позволю себя шантажировать! — решил я на Йегерштрассе.
— Только бы с ним ничего не случилось! — умолял я неизвестно кого на площади Валленштейна.
— Я к ним только через полгода приеду, пусть знает! — поклялся я на площади святой Бригитты.
Я в отчаянии смотрел и туда, и сюда. Нет, отца так и нет. В маленьком сквере перед церковью святой Бригитты без сил опустился на скамейку, но немедленно вспомнил, как отец плакал в телефонную трубку, снова вскочил и бросился к дому, в котором мы жили двадцать лет назад.
— Ну, что, вот я здесь. Ты же этого хотел. Ну, что, доволен? — в ярости заорал я. — Я-то думал, идиот, мирный прощальный вечер, в семейном кругу… Но нет же!
На меня стали оглядываться прохожие: я кричал по-русски. Каждый раз, оказавшись в Бригиттенау, я автоматически перехожу на русский.
Свернул на Раушерштрассе. Вот и трамвайная остановка. Здесь мы всегда садились на пятый трамвай, когда ехали на вокзал. Напротив нашего бывшего дома — телефонная будка. Я бросился к ней и набрал родительский номер.
— Алло, — раздался в трубке голос отца.
— Ну, слава Богу! — Я мигом забыл все мудрые, примирительные речи, которые собирался перед ним произнести. — Где, черт побери, тебя носило? — набросился я на него вместо этого.
— А чего ты кричишь-то? — совершенно спокойно ответил он. — Я гулял, и все. Просто гулял в Аугартене.
Я трясусь в поезде уже третий час, неумолимо приближаясь к Зальцбургу, и с каждой минутой мне делается все более не по себе. Разве мои друзья не были правы? Они же мне желали добра! Я же с самого начала знал, что они правы! И чего это мне взбрело в голову… Ну кто в здравом уме станет добровольно переселяться из Вены в Зальцбург?