Осознание
Шрифт:
– Ты останешься у меня. У меня есть, где жить. Я тебя к НЕМУ больше не отпущу. Тебе нельзя быть с таким уродом. Я раньше думал, что делаю, черт знает что, влезая в ваши отношения. Я сам себя уговаривал опомниться. Но я не знал, что все так плохо у тебя с ним. Знал бы, еще тогда с корабля Виктора отвез бы к себе. Но не отпустил бы к нему.
– Почему?
– спросила она.
– Потому что так нельзя.
– Уверенно сказал я.
– Никогда и ни за что нельзя бить женщину. Не можешь терпеть, уйди. Но нельзя поднимать руку. Настя… я знаю, что я не имею права тебя о таком просить. Ты говоришь, что простила его… Что даже, наверное, любишь его. Но не ходи туда больше. Не возвращайся к нему. Останься со мной. Все это следствие туфта. Оно уже завершено. Иначе бы, сама понимаешь, меня бы никто не выпустил. Через неделю
Она сидела сзади совершенно молча, а я боялся посмотреть в зеркальце. Я вздрогнул от ее прикосновения к моей руке. Потом второй ладонью поймал ее пальчики и стал, повернувшись, их целовать.
– Не надо.
– Попросила она.
– Не надо Артем. Я не смогу так. На такое надо время. Мы с ним живем не один год. Пусть он не так относится ко мне как раньше. Но я, честно, простила его. И я вернусь к нему сегодня. Слышишь? Может быть, если будет все очень плохо и я не смогу этого больше терпеть, тогда да. Но пока… Пока… Мне надо тебе многое рассказать. Но не здесь… мы можем зайти в эту гостиницу? Я с сомнение посмотрел на бордель и сказал:
– Нас там не поймут.
– Мне все равно. Не в клуб же ехать. С моим-то лицом. У них можно выпить?
Я кивнул и сказал что да. Она выбралась из машины, не дождавшись моей помощи. Потом взяла меня под руку и повела сама ко входу.
В холле мы сразу стали объектом пристального изучения всех присутствующих. Я почувствовал, как напряглась Настя. Я уже хотел спросить ее в чем дело, но она решительно пошла к одному из диванов, на котором заметила развлекающегося разговорами с двумя девушками Василия. Мы сели за столик напротив него, и Василий даже глаза округлил, увидев нас перед собой.
– Ну вы даете.
– Только и сказал он и заказал нам бутылку вина и пирожные. Себе и своим подругам он заказал шампанское и после заказа потребовал объяснить ему с каких пор в бордель ходят со своими девушками.
– Я не его девушка.
– Сказала Настя.
– Это ваше упущение сударыня. Будь вы его, вы бы без синяка были.
– Василий дождался пока нам принесут выпить, и спросил: - Вы уже поговорили? Я отрицательно помотал головой.
– Ну, так снимите номер и идите, поговорите. Это же гостиница в конце концов… Заодно сударыня исправьте ваше упущение. Захомутайте его. Он же телок безмозглый, влюбчивый.
– Он подозвал сухую управляющую и попросил сделать нам номер. Та окинула взглядом меня и Настю. Заметила синяк и молча ушла. Потом вернулась и положила перед нами на столик ключ от одного из номеров второго этажа. Я взял бутылку, поднос с пирожными и пошел по лестнице, даже не поблагодарив Василия. Настя, взяв ключ, пошла следом за мной. Я не верил, что ей было все равно, как на это смотрят окружающие. Но она старательно делала вид, что так оно и есть. А в номере она села на кровать и сняла очки. Я старался не глядеть в ее лицо. Сам сел в кресло и только тогда понял, что мы оставили бокалы на столике в холле. Обыскав комнату, я нашел фужеры в баре и, протерев их от пыли полотенцем, поставил перед нами. Открыл бутылку и сказал:
– Давай выпьем за то, чтобы никто в жизни… никогда… ни за что… тебя бы больше не ударил.
Она горько усмехнулась и выпила половину налитого. Поставила и молча смотрела на мои руки, что сцепились на столе в замок.
– Мы зря взяли номер… - вдруг сказала она.
– Я только сейчас поняла, что мне нечего тебе рассказать. Не буду же я тебе подробно рассказывать, что и он, и я хотели ребенка… а у меня случился выкидышь. Ни с чего… просто. Я не ударялась, не болела. Просто вот так случилось. Многие мои подруги специально выкидыши устраивают, чтобы не рожать, когда уже все запущено… А я хотела родить. И он хотел. У нас тогда все так было… сказочно. Он служил. Не просто, так скажем, мальчик полицейский, а он, правда, воевал. Я тебе говорила, что он даже ранен был. Потом нам дали квартиру. Хорошую. Василий твой видел ее. Сейчас, когда заходил. Осталось и, правда, родить. Но не судьба. А потом я не могла забеременеть. И, понимаешь, тут нет таких врачей… такой специальности, что рассказали бы мне, что со
– Я не верю, что у вас все будет хорошо… если он бьет, значит не остановится. Так не бывает. У меня отец бил мать. Я знаю. Потому-то я и не могу терпеть, когда кто-то бьет женщин. Я так ревел, когда он ее избивал. Но она терпела его ради меня. Думала, что без него я выросту неправильным… не таким… безотцовщиной. Зря. Я совершенно не похож на отца. Я просто отринул все его черты в себе. Он не читал вообще, я из принципа читал, пока не полюбил книги. Он был торговцем, я же все время искал себе самую сложную и тяжелую работу руками и головой, а не тупое купи-продай. Если у вас будут дети и если ребенок хоть раз в жизни увидит, как он тебя ударил… то он будет ненавидеть отца и может с годами станет презирать тебя за то, что ты такая слабая и не ушла от него.
– Ты презираешь свою мать?
– спросила она удивленно.
– Нет. Я ее люблю. Но простить не могу ни ее, ни себя. Ее, потому что думала за меня, как будет мне лучше. Себя, потому что именно из-за меня она так решила… что лучше терпеть. У меня столько комплексов внутри, но я никогда их не обращу против женщин. Тем более против тебя.
– Я закурил следующую папиросу и, затянувшись, почувствовал, как засаднило горло. Превозмогая себя, я продолжил: - Если ты останешься с ним, будет хуже.
Она мочала, ожидая продолжения, но я тоже молчал и тогда она, грустно улыбаясь, спросила:
– И поэтому ты мне предлагаешь быть с тобой. И тебя не волнует то, что я тебя не люблю? Я сжал зубы и сказал ей честно:
– Я не знаю, что со мной, Насть… честно. Я влюбился в тебя как мальчик. Просто вот за несколько наших встреч влюбился. И понимаю, что это не простая симпатия, как у тебя ко мне, не влюбленность весенняя. А что-то значительно серьезнее. Ради твоего смеха я готов на все. А твои глаза… - я поднял взор и, не обращая внимания на кровоподтек, смотрел ей только в ее карие глаза.
– Я теряюсь, когда вижу их. Мне так нравится из блеск. Мне нравятся твои ресницы. Твои губы. Я помню, как мы тогда запутались в стропах и знаешь, как жалею, что когда ты была так рядом… я не поцеловал тебя. Я снова опустил глаза, прячась от ее взгляда.
– Я не могу тебя отпустить к нему. Я свихнусь, если буду думать, что он и дальше бьет тебя. Насть… у меня никого нет в этом мире. Василий вон тоже скоро уедет. Ты стала мне всем… и мечтой, и другом, и не знаю кем… и я просто не могу тебя … я не знаю.
Она грустно улыбалась, словно вспоминала что-то и через какое-то время призналась мне:
– Я хотела, чтобы ты меня полюбил. С самого начала. Еще тогда, когда мы гуляли возле клуба. Мне хотелось ощутить снова как это… когда тебя любят. И когда я поехала с тобой я оделась так… чтобы тебе нравиться. Одела бы я что-то и правда этакое, тренировочное, я бы выглядела хуже. Я хотела, чтобы ты меня полюбил.
– Ну, так в чем дело?
– спросил тихо я.
– Во мне. Я хотела просто вспомнить как это, когда тебя любит хороший, сильный человек. А теперь я жалею об этом. Мне кажется, что я сделала большую глупость. Ты, наверное, и правда влюбился. Иногда такое бывает и теперь, когда я уйду, и мы больше не встретимся, будешь мучиться. Переживать за меня. Думать обо мне. Я тоже, наверное, буду реветь как дура ночами, что меня любил ты, а я осталась с ним. Не знаю… Никто не знает.
Она закурила свои сигареты с фильтром и я смотрел, как она нервно затягивается. Чуть засмеявшись, она сказала: